Каталог книг

Февральский дневник

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Великая Отечественная война - одна из самых трагических страниц истории нашей родины. Это были пять лет напряженной борьбы, выживания в тяжелейших условиях, надежд и разочарований, холода и голода, страха и ненависти... И наконец настал долгожданный день - 9 мая 1945 года. Сегодня, спустя 70 лет, мы вновь и вновь воссоздаем в воображенииJ события тех лет, пытаемся понять, что пережил наш народ, как ему удалось выстоять в этом страшном испытании. И конечно, этот подвиг не мог не найти отражение в литературе: и в прозе, и в поэзии. "Лучшие стихи о войне" продолжают серию "Лучшие книги о войне" издательства CLEVER Мы собрали здесь произведения известных российских поэтов: Ольги Берггольц, Юлии Друниной, Анны Кардашовой, Константина Симонова, Александра Твардовского. В их стихотворениях запечатлены мужество и стойкость защитников Брестской крепости, жителей осажденного Ленинграда, бойцов, павших на полях этой страшной войны, всех, кто внес свой вклад в ту великую Победу. Для чтения взрослыми детям.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Берггольц О. Февральский дневник ISBN: 9785919826903 Берггольц О. Февральский дневник ISBN: 9785919826903 146 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Ольга Берггольц. Избранное Ольга Берггольц. Избранное 339 р. ozon.ru В магазин >>
Футболка Print Bar Февральский Футболка Print Bar Февральский 1390 р. printbar.ru В магазин >>
Майка борцовка Print Bar Февральский Майка борцовка Print Bar Февральский 1390 р. printbar.ru В магазин >>
Майка борцовка Print Bar Февральский Майка борцовка Print Bar Февральский 1390 р. printbar.ru В магазин >>
Футболка Print Bar Февральский Футболка Print Bar Февральский 1390 р. printbar.ru В магазин >>
Майка Print Bar Февральский Майка Print Bar Февральский 1390 р. printbar.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Ленинградский дневник, Ольга Берггольц

Февральский дневник

БИБЛИОТЕКА КЛАССИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Ольга Берггольц. Ленинградский дневник

Публикация Библиотект русской поэзии "Ковчег" (http://perfilov.narod.ru) Ў http://perfilov.narod.ru ---------------------------------------------------------------

Ко мне пришла подруга,

не плача, рассказала, что вчера

единственного схоронила друга,

и мы молчали с нею до утра.

Я тоже - ленинградская вдова.

в один платок закутались вдвоем,

и тихо-тихо стало в Ленинграде,

Один, стуча, трудился метроном.

Вокруг ее слепого огонька

образовалось лунное колечко,

похожее на радугу слегка.

мы вместе вышли за водой и хлебом

рыдающий, тяжелый, мерный гул:

вела огонь по нашему врагу.

Уездные сугробы, тишина.

Не отыскать в снегах трамвайных линий,

одних полозьев жалоба слышна.

в кастрюльках воду голубую возят,

дрова и скарб, умерших и больных.

за много верст, в густой туманной мгле,

в глуши слепых обледеневших зданий

отыскивая угол потеплей.

Свистят снаряды, свирепеет стужа.

Товарищи, мы в огненном кольце!

упрямо стиснув почерневший рот,

завернутое в одеяло тело

на Охтенское кладбище везет.

Глаза бесстрастно смотрят в темноту.

Скинь шапку, гражданин.

погибшего на боевом посту.

Как многих нам уже не досчитаться!

Но мы не плачем: правду говорят,

что слезы вымерзли у ленинградцев.

Нам ненависть заплакать не дает.

объединяет, греет и ведет.

чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,

ко мне взывает братская могила

на охтенском, на правом берегу.

Но я должна, мне надо говорить

прозрачны мысли, и душа горит.

ни меры, ни названья, ни сравненья.

Но мы в конце тернистого пути

и знаем - близок день освобожденья.

давно забытой радостью отмечен:

на сайте материалов, и вы возражаете против их нахождения в открытом доступе,

Источник:

www.classic-book.ru

Ольга Берггольц

Санкт-Петербург

Информационный портал о жизни города

Ольга Берггольц. Февральский дневник

Подпишитесь на новостную рассылку, чтобы всегда оставаться в курсе событий Санкт-Петербурга

Поделиться статьей

Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

Новости 24 Последние статьи

Подпишитесь на новостную рассылку, чтобы всегда оставаться в курсе событий Санкт-Петербурга

Последние Фото

Copyright © 2017 Все права защищены.

При использовании материалов сайта ссылка на СанктПетербургЪ.рф обязательна.

Источник:

xn--80acgga2aurlbcpcr1i.xn--p1ai

ФЕВРАЛЬСКИЙ ДНЕВНИК Поэма

ФЕВРАЛЬСКИЙ ДНЕВНИК Поэма

Был день как день.

Ко мне пришла подруга,

не плача, рассказала, что вчера

единственного схоронила друга,

и мы молчали с нею до утра.

Какие ж я могла найти слова,

я тоже — ленинградская вдова.

что был отложен на день,

в один платок закутались вдвоем,

и тихо-тихо стало в Ленинграде.

Один, стуча, трудился метроном…

И стыли ноги, и томилась свечка.

Вокруг ее слепого огонька

образовалось лунное колечко,

похожее на радугу слегка.

Когда немного посветлело небо,

мы вместе вышли за водой и хлебом

и услыхали дальней канонады

рыдающий, тяжелый, мерный гул:

то Армия рвала кольцо блокады,

вела огонь по нашему врагу.

А город был в дремучий убран иней.

Уездные сугробы, тишина…

Не отыскать в снегах трамвайных линий,

одних полозьев жалоба слышна.

Скрипят, скрипят по Невскому полозья.

На детских санках, узеньких, смешных,

в кастрюльках воду голубую возят,

дрова и скарб, умерших и больных…

Так с декабря кочуют горожане

за много верст, в густой туманной мгле,

в глуши слепых, обледеневших зданий

отыскивая угол потеплей.

Вот женщина ведет куда-то мужа.

Седая полумаска на лице,

в руках бидончик — это суп на ужин.

Свистят снаряды, свирепеет стужа…

«Товарищи, мы в огненном кольце».

А девушка с лицом заиндевелым,

упрямо стиснув почерневший рот,

завернутое в одеяло тело

на Охтинское кладбище везет.

Везет, качаясь, — к вечеру добраться б…

Глаза бесстрастно смотрят в темноту.

Скинь шапку, гражданин!

погибшего на боевом посту.

Скрипят полозья в городе, скрипят…

Как многих нам уже недосчитаться!

Но мы не плачем: правду говорят,

что слезы вымерзли у ленинградцев.

Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало.

Нам ненависть заплакать не дает.

Нам ненависть залогом жизни стала:

объединяет, греет и ведет.

О том, чтоб не прощала, не щадила,

чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,

ко мне взывает братская могила

на Охтинском, на правом берегу.

Как мы в ту ночь молчали, как молчали…

Но я должна, мне надо говорить

с тобой, сестра по гневу и печали:

прозрачны мысли и душа горит.

Уже страданьям нашим не найти

ни меры, ни названья, ни сравненья.

Но мы в конце тернистого пути

и знаем — близок день освобожденья.

Наверно, будет грозный этот день

давно забытой радостью отмечен:

наверное, огонь дадут везде,

во все дома дадут, на целый вечер.

Двойною жизнью мы сейчас живем:

в кольце, во мраке, в голоде, в печали

мы дышим завтрашним,

свободным, щедрым днем,

мы этот день уже завоевали.

Враги ломились в город наш свободный, —

крошились камни городских ворот…

Но вышел на проспект Международный

вооруженный трудовой народ.

Он шел с бессмертным

возгласом в груди:

«Умрем, но Красный Питер

Красногвардейцы, вспомнив о былом,

формировали новые отряды,

и собирал бутылки каждый дом,

и собственную строил баррикаду.

И вот за это долгими ночами

пытал нас враг железом и огнем…

«Ты сдашься, струсишь, — бомбы нам

забьешься в землю, упадешь ничком.

Дрожа, запросят плена, как пощады,

не только люди — камни Ленинграда!»

Но мы стояли на высоких крышах

с закинутою к небу головой,

не покидали хрупких наших вышек,

лопату сжав немеющей рукой.

и, радуясь, спеша,

еще печальных не убрав развалин,

мы будем так наш город украшать,

как люди никогда не украшали.

И вот тогда на самом стройном зданье,

лицом к восходу солнца самого

поставим мраморное изваянье

простого труженика ПВО.

Пускай стоит, всегда зарей объятый,

так, как стоял, держа неравный бой:

с закинутою к небу головой,

с единственным оружием — лопатой.

О древнее орудие земное,

верная сестра земли!

Какой мы путь немыслимый с тобою

от баррикад до кладбища прошли!

Мне и самой порою не понять

всего, что выдержали мы с тобою…

Пройдя сквозь пытки страха и огня,

мы выдержали испытанье боем.

И каждый, защищавший Ленинград,

вложивший руку в пламенные раны,

не просто горожанин, а солдат,

по мужеству подобный ветерану.

Но тот, кто не жил с нами, — не поверит,

что в сотни раз почетней и трудней

в блокаде, в окруженье палачей

не превратиться в оборотня, в зверя…

Я никогда героем не была,

не жаждала ни славы, ни награды.

Дыша одним дыханьем с Ленинградом,

я не геройствовала, а жила.

И не хвалюсь я тем, что в дни блокады

не изменяла радости земной,

что как роса сияла эта радость,

угрюмо озаренная войной.

И если чем-нибудь могу гордиться,

то, как и все друзья мои вокруг,

горжусь, что до сих пор могу трудиться,

не складывая ослабевших рук.

Горжусь, что в эти дни, как никогда,

мы знали вдохновение труда.

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

где смерть как тень тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам.

О да, мы счастье страшное открыли —

достойно не воспетое пока, —

когда последней коркою делились,

последнею щепоткой табака;

когда вели полночные беседы

у бедного и дымного огня,

когда придет победа,

всю нашу жизнь по-новому ценя.

И ты, мой друг, ты даже в годы мира,

как полдень жизни, будешь вспоминать

дом на проспекте Красных Командиров,

где тлел огонь и дуло от окна.

Ты выпрямишься, вновь, как нынче, молод.

Ликуя, плача, сердце позовет

и эту тьму, и голос мой, и холод,

и баррикаду около ворот.

Да здравствует, да царствует всегда

простая человеческая радость,

основа обороны и труда,

бессмертие и сила Ленинграда!

Да здравствует суровый и спокойный,

глядевший смерти в самое лицо,

удушливое вынесший кольцо

Сестра моя, товарищ, друг и брат,

ведь это мы, крещенные блокадой!

Нас вместе называют — Ленинград,

и шар земной гордится Ленинградом.

Двойною жизнью мы сейчас живем:

в кольце и стуже, в голоде, в печали,

мы дышим завтрашним,

счастливым, щедрым днем —

мы сами этот день завоевали.

И ночь ли будет, утро или вечер,

но в этот день мы встанем и пойдем

в освобожденном городе своем.

Мы выйдем без цветов,

в помятых касках,

в тяжелых ватниках, в промерзших

как равные, приветствуя войска.

И, крылья мечевидные расправив,

над нами встанет бронзовая Слава,

держа венок в обугленных руках.

Январь — февраль 1942

Похожие главы из других книг 198. САТУРНИЧЕСКАЯ ПОЭМА

198. САТУРНИЧЕСКАЯ ПОЭМА Право, и дьявол тут мог бы смутиться — Я опьянел в этот солнечный день. Что было хуже: сама ли певица, Или тупая ее дребедень? Под керосиновой лампой пьянино… Дым, изо всех наползавший углов… Печень больная была ли причиной, Но я не слышал

ВСТРЕЧА. Поэма[3]

ВСТРЕЧА. Поэма[3] 1. Царское Село В невнятном свете фонаря, Стекло и воздух серебря, Снежинки вьются. Очень чисто Дорожка убрана. Скамья И бледный профиль гимназиста. Odi profanum… Это я. Не помню первого свиданья, Но помню эту тишину, О, первый холод мирозданья, О, пробуждение

ДНЕВНИК В СТИХАХ. Поэма[7]

ДНЕВНИК В СТИХАХ. Поэма[7]

I. «Во мне слагается поэма…»

I. «Во мне слагается поэма…» «Во мне слагается поэма» Под шумный хор лесов и вод, И всё, что в грудь стучалось немо, Я чую, голос обретет. Мечты взвиваются, как крылья, От мавзолеев и гробниц, И вся душа – одно усилье Лететь на воле без границ. 3 февраля

I. «Во мне слагается поэма…»

I. «Во мне слагается поэма…» «Во мне слагается поэма» Под шумный хор лесов и вод, И всё, что в грудь стучалось немо, Я чую, голос обретет. Мечты взвиваются, как крылья, От мавзолеев и гробниц, И вся душа – одно усилье Лететь на воле без границ. 3 февраля

Тамерлан Поэма

Тамерлан Поэма Отец! Дай встретить час мой судный Без утешений, без помех! Я не считаю безрассудно, Что власть земная спишет грех Гордыни той, что слаще всех; Нет времени на детский смех; А ты зовешь надеждой пламя! Ты прав, но боль желаний – с нами; Надеяться – о Боже – в

Поэма перехода Поэма Ахмадулиной

Поэма Ахмадулиной Вскоре после высылки Сахарова ко мне во дворе подошла Белла Ахмадулина с вопросом: «Что делать?» Что она лично может сделать в этом случае? Я никогда не был и не хотел быть агитатором и не стал ее ни к чему призывать. Она спросила: может быть, ей поехать в

ФЕВРАЛЬСКИЙ МАРТ

ФЕВРАЛЬСКИЙ МАРТ 1Я пробираюсь ко дворцу в опасной тьме, под беспорядочные выстрелы то близко, то вдали, то вдруг совсем над ухом. Фонари потухли, вместо них горит луна, мягкий теплый снег порхает и кроет голубым цветом улицу. Грузовики с людьми проносятся часто орущими,

IV ПОЭМА О ПЕТРЕ

IV ПОЭМА О ПЕТРЕ Весь период процесса о «Гавриилиаде» Пушкин провел безвыездно в Петербурге. Разгром передового дворянства и вольных объединений в 1826 году совершенно видоизменил облик столицы. Из собеседников своей молодости Пушкин здесь уже почти никого не застал:

Поэма «Демон»

Поэма «Демон» Аким Павлович Шан-Гирей:По выпуске из пансиона Мишель поступил в Московский университет, кажется, в 1831 году. К этому времени относится начало его поэмы «Демон», которую так много и долго он впоследствии переделывал; в первоначальном виде ее действие

Фотоциклетная поэма

Фотоциклетная поэма Последняя поэма в жизни Вознесенского написана в январе 2010 года. «До свидания, Тедди Кеннеди». Хотя посвящена она скорее Жаклин, нежели Эдварду Кеннеди и его братьям.Поэма фотоциклетная. Сколько мотоциклов пронеслось в его стихотворениях — теперь

Александр Февральский Театральная молодость

Александр Февральский Театральная молодость

2. «Поэма о Магнитострое» НЕНАПИСАННАЯ ПОЭМА[89]

НЕНАПИСАННАЯ ПОЭМА[89] Человеческая память способна навсегда сохранить не только живые лица, солнечный свет счастливого дня, но и вид газетной полосы, рассказавшей о потрясающем, необыкновенном…Кто сможет забыть страницу одного из номеров «Правды» за январь 1942 года с

Чародей Поэма

Чародей Поэма Анастасии Цветаевой Он был наш ангел, был наш демон Наш гувернер – наш чародей, Наш принц и рыцарь. – Был нам всем он Среди людей! В нем было столько изобилий, Что и не знаю, как начну! Мы пламенно его любили – Одну весну. Один его звонок

Источник:

biography.wikireading.ru

Акция - Февральский дневник - 2

Мероприятие

акция "Февральский дневник" 2.0 Информация Действия 17 записей

В декабре 1939 года она писала в своём тщательно скрываемом дневнике: "Ощущение тюрьмы сейчас, после пяти месяцев воли, возникает во мне острее, чем в первое время после освобождения. Не только реально чувствую, обоняю этот тяжёлый запах коридора из тюрьмы в Большой Дом, запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние. обречённости, безвыходности, с которыми шла на допросы. Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в неё, гадили, потом сунули её обратно и говорят: "живи".

После командировки в освобождённый Севастополь Ольга Фёдоровна создала трагедию "Верность" (1954). Новой ступенью в творчестве Берггольц явилась прозаическая книга "Дневные звёзды" (1959), позволяющая понять и почувствовать "биографию века", судьбу поколения.

Несмотря на прижизненную просьбу поэтессы похоронить её на Пискаревском мемориальном кладбище, где высечены в камне её слова "Никто не забыт и ничто не забыто", "глава" Ленинграда Романов отказал Ольге Фёдоровне.

С 1926 г. поэтесса училась на Высших государственных курсах искусствоведения при Институте истории искусств, а в 1930 г. выпускница Ленинградского университета филологического факультета уезжает в Казахстан, где работает в местной газете «Советская степь».

После развода с мужем и нового брака она вновь возвращается в Петербург, где сотрудничает с газетами «Электросила», «Литературный Ленинград».

Источник:

vk.com

Стихотворения Ольги Берггольц о Санкт-Петербурге

Ольга Берггольц

До начала Великой Отечественной войны имя Ольги Берггольц было мало известно советским читателям. Немного лирики, сборник детских стихотворений – вот, пожалуй, и все, что вышло из-под пера поэтессы до 1941 года, за исключением очерков в казахстанских газетах, где она работала журналисткой.

Конечно, были еще неизданные дневники и проза, которую никому нельзя было показывать: воспоминания о сталинских застенках, где Ольга провела полгода и потеряла третьего, не рожденного ребенка, о первом муже, поэте Борисе Корнилове, расстрелянном в 1938 году. Еще до войны похоронила она и двух своих дочек, но судьба уготовила писательнице не менее страшные испытания.

Ее поэмы, посвященные блокадному городу и его жителям, принесли ей славу и всенародную любовь, а строки ее стихов выбиты на гранитной стеле Пискаревского мемориального кладбища, где нашли последний приют 470 000 ленинградцев, погибших в годы блокады. Ольга Берггольц и ее стихи – это символ осажденного Ленинграда, умирающего, но не сдавшегося врагам.

. Я говорю с тобой под свист снарядов,

угрюмым заревом озарена.

Я говорю с тобой из Ленинграда,

страна моя, печальная страна.

Кронштадтский злой, неукротимый ветер

в мое лицо закинутое бьет.

В бомбоубежищах уснули дети,

ночная стража встала у ворот.

Над Ленинградом - смертная угроза.

Бессонны ночи, тяжек день любой.

Но мы забыли, что такое слезы,

что называлось страхом и мольбой.

Я говорю: нас, граждан Ленинграда,

не поколеблет грохот канонад,

и если завтра будут баррикады -

мы не покинем наших баррикад.

И женщины с бойцами встанут рядом,

и дети нам патроны поднесут,

и надо всеми нами зацветут

старинные знамена Петрограда.

Руками сжав обугленное сердце,

такое обещание даю

я, горожанка, мать красноармейца,

погибшего под Стрельною в бою:

Мы будем драться с беззаветной силой,

мы одолеем бешеных зверей,

мы победим, клянусь тебе, Россия,

от имени российских матерей.

Из блокнота сорок первого года

. Видим - опять надвигается ночь,

и этому не помочь:

ничем нельзя отвратить темноту,

прикрыть небесную высоту.

Я не дома, не города житель,

не живой и не мертвый - ничей:

я живу между двух перекрытий,

в груде сложенных кирпичей.

О, это явь - не чудится, не снится:

сирены вопль, и тихо - и тогда

одно мгновенье слышно - птицы, птицы

поют и свищут в городских садах.

Да, в тишине предбоевой, в печали,

так торжествуют хоры вешних птиц,

как будто б рады, что перекричали

огромный город, падающий ниц.

В бомбоубежище, в подвале,

нагие лампочки горят.

Быть может, нас сейчас завалит.

Кругом о бомбах говорят.

как в эту осень, не жила.

Я никогда такой красивой,

такой влюбленной не была.

Да, я солгу, да, я тебе скажу:

- Не знаю, что случилося со мной,

но так легко я по земле хожу,

как не ходила долго и давно.

И так мила мне вся земная твердь,

так песнь моя чиста и высока.

Не потому ль, что в город входит смерть,

а новая любовь недалека.

. Сидят на корточках и дремлют

под арками домов чужих.

Разрывам бомб почти не внемлют,

не слышат, как земля дрожит.

Ни дум, ни жалоб, ни желаний.

Одно стремление - уснуть,

к чужому городскому камню

щекой горящею прильнуть.

. Я буду сегодня с тобой говорить,

товарищ и друг мой ленинградец,

о свете, который над нами горит,

о нашей последней отраде.

Товарищ, нам горькие выпали дни,

грозят небывалые беды,

но мы не забыты с тобой, не одни, -

и это уже победа.

Смотри - материнской тоской полна,

за дымной грядой осады,

не сводит очей воспаленных страна

с защитников Ленинграда.

Так некогда, друга отправив в поход,

на подвиг тяжелый и славный,

рыдая, глядела века напролет

со стен городских Ярославна.

Молила, чтоб ветер хоть голос домчал

до друга сквозь дебри и выси.

А письма летят к Ленинграду сейчас,

как в песне, десятками тысяч.

Сквозь пламя и ветер летят и летят,

их строки размыты слезами.

На ста языках об одном говорят:

"Мы с вами, товарищи, с вами!"

А сколько посылок приходит с утра

сюда, в ленинградские части!

Как пахнут и варежки, и свитера

забытым покоем и счастьем.

И нам самолеты послала страна, -

да будем еще неустанней! -

их мерная, гулкая песня слышна,

и видно их крыльев блистанье.

Товарищ, прислушайся, встань, улыбнись

и с вызовом миру поведай:

- За город сражаемся мы не одни, -

и это уже победа.

Спасибо. Спасибо, родная страна,

за помощь любовью и силой.

Спасибо за письма, за крылья для нас,

за варежки тоже спасибо.

Спасибо тебе за тревогу твою -

она нам дороже награды.

О ней не забудут в осаде, в бою

Мы знаем - нам горькие выпали дни,

грозят небывалые беды.

Но Родина с нами, и мы не одни,

и нашею будет победа.

Ко мне пришла подруга,

не плача, рассказала, что вчера

единственного схоронила друга,

и мы молчали с нею до утра.

я тоже — ленинградская вдова.

что был отложен на день,

в один платок закутались вдвоём,

и тихо-тихо стало в Ленинграде.

Один, стуча, трудился метроном.

Вокруг её слепого огонька

образовалось лунное колечко,

похожее на радугу слегка.

мы вместе вышли за водой и хлебом

и услыхали дальней канонады

рыдающий, тяжёлый, мерный гул:

то Армия рвала кольцо блокады,

вела огонь по нашему врагу.

Уездные сугробы, тишина.

Не отыскать в снегах трамвайных линий,

одних полозьев жалоба слышна.

На детских санках, узеньких, смешных,

в кастрюльках воду голубую возят,

дрова и скарб, умерших и больных.

за много вёрст, в густой туманной мгле,

в глуши слепых, обледеневших зданий

отыскивая угол потеплей.

Седая полумаска на лице,

в руках бидончик — это суп на ужин.

Свистят снаряды, свирепеет стужа.

«Товарищи, мы в огненном кольце».

упрямо стиснув почерневший рот,

завёрнутое в одеяло тело

на Охтинское кладбище везёт.

Глаза бесстрастно смотрят в темноту.

Скинь шапку, гражданин!

погибшего на боевом посту.

Как многих нам уже недосчитаться!

Но мы не плачем: правду говорят,

что слёзы вымерзли у ленинградцев.

Нам ненависть заплакать не даёт.

Нам ненависть залогом жизни стала:

объединяет, греет и ведёт.

чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,

ко мне взывает братская могила

на Охтинском, на правом берегу.

Но я должна, мне надо говорить

с тобой, сестра по гневу и печали:

прозрачны мысли и душа горит.

ни меры, ни названья, ни сравненья.

Но мы в конце тернистого пути

и знаем — близок день освобожденья.

давно забытой радостью отмечен:

наверное, огонь дадут везде,

во все дома дадут, на целый вечер.

в кольце, во мраке, в голоде, в печали

мы дышим завтрашним,

свободным, щедрым днём,

мы этот день уже завоевали.

крошились камни городских ворот.

Но вышел на проспект Международный

вооружённый трудовой народ.

возгласом в груди:

«Умрём, но Красный Питер

формировали новые отряды,

и собирал бутылки каждый дом

и собственную строил баррикаду.

пытал нас враг железом и огнём.

«Ты сдашься, струсишь, — бомбы нам

забьёшься в землю, упадёшь ничком.

Дрожа, запросят плена, как пощады,

не только люди — камни Ленинграда!»

с закинутою к небу головой,

не покидали хрупких наших вышек,

лопату сжав немеющей рукой.

и, радуясь, спеша,

ещё печальных не убрав развалин,

мы будем так наш город украшать,

как люди никогда не украшали.

лицом к восходу солнца самого,

поставим мраморное изваянье

простого труженика ПВО.

так, как стоял, держа неравный бой:

с закинутою к небу головой,

с единственным оружием — лопатой.

верная сестра земли!

Какой мы путь немыслимый с тобою

от баррикад до кладбища прошли!

всего, что выдержали мы с тобою.

Пройдя сквозь пытки страха и огня,

мы выдержали испытанье боем.

вложивший руку в пламенные раны,

не просто горожанин, а солдат,

по мужеству подобный ветерану.

что в сотни раз почётней и трудней

в блокаде, в окруженье палачей

не превратиться в оборотня, в зверя.

не жаждала ни славы, ни награды.

Дыша одним дыханьем с Ленинградом,

я не геройствовала, а жила.

не изменяла радости земной,

что как роса сияла эта радость,

угрюмо озарённая войной.

то, как и все друзья мои вокруг,

горжусь, что до сих пор могу трудиться,

не складывая ослабевших рук.

Горжусь, что в эти дни, как никогда,

мы знали вдохновение труда.

где смерть как тень тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам.

достойно не воспетое пока, —

когда последней коркою делились,

последнею щепоткой табака;

когда вели полночные беседы

у бедного и дымного огня,

когда придёт победа,

всю нашу жизнь по-новому ценя.

как полдень жизни, будешь вспоминать

дом на проспекте Красных Командиров,

где тлел огонь и дуло от окна.

Ликуя, плача, сердце позовёт

и эту тьму, и голос мой, и холод,

и баррикаду около ворот.

простая человеческая радость,

основа обороны и труда,

бессмертие и сила Ленинграда!

глядевший смерти в самое лицо,

удушливое вынесший кольцо

ведь это мы, крещённые блокадой!

Нас вместе называют — Ленинград,

и шар земной гордится Ленинградом.

в кольце и стуже, в голоде, в печали,

мы дышим завтрашним,

счастливым, щедрым днём, —

мы сами этот день завоевали.

но в этот день мы встанем и пойдём

в освобождённом городе своём.

в помятых касках,

в тяжёлых ватниках, в промёрзших

как равные, приветствуя войска.

И, крылья мечевидные расправив,

над нами встанет бронзовая Слава,

держа венок в обугленных руках.

Январь — февраль 1942

Так воспоют твой облик и дела,

Что ты, наверно, скажешь: - Не похоже.

Я проще, я угрюмее была.

Мне часто было страшно и тоскливо,

Меня томил войны кровавый путь,

Я не мечтала даже стать счастливой,

Мне одного хотелось: отдохнуть.

Да, отдохнуть ото всего на свете -

От поисков тепла, жилья, еды.

От жалости к своим исчахшим детям,

От вечного предчувствия беды,

От страха за того, кто мне не пишет

(Увижу ли его когда-нибудь),

От свиста бомб над беззащитной крышей,

От мужества и гнева отдохнуть.

Но я в печальном городе осталась

Хозяйкой и служанкой для того,

Чтобы сберечь огонь и жизнь его.

И я жила, преодолев усталость.

Я даже пела иногда. Трудилась.

С людьми делилась солью и водой.

Я плакала, когда могла. Бранилась

С моей соседкой. Бредила едой.

И день за днем лицо мое темнело,

Седины появились на висках.

Зато, привычная к любому делу,

Почти железной сделалась рука.

Смотри, как цепки пальцы и грубы!

Я рвы на ближних подступах копала,

Сколачивала жесткие гробы

И малым детям раны бинтовала.

И не проходят даром эти дни,

Неистребим свинцовый их осадок:

Сама печаль, сама война глядит

Познавшими глазами ленинградок.

Зачем же ты меня изобразил

Такой отважной и такой прекрасной,

Как женщину в расцвете лучших сил,

С улыбкой горделивою и ясной?

Но, не приняв суровых укоризн,

Художник скажет с гордостью, с отрадой:

- Затем, что ты - сама любовь и жизнь,

Бесстрашие и слава Ленинграда!

декабрь, безогненная мгла,

я хлеб в руке домой несла,

и вдруг соседка мне навстречу.

менять не хочешь — дай по дружбе.

Десятый день, как дочь лежит.

Не хороню. Ей гробик нужен.

Его за хлеб сколотят нам.

Отдай. Ведь ты сама рожала. —

И бедный ломоть крепче сжала.

сама ребенка хоронила.

Я принесла тогда цветы,

чтоб ты украсила могилу.—

. Как будто на краю земли,

одни, во мгле, в жестокой схватке,

две женщины, мы рядом шли,

две матери, две ленинградки.

И, одержимая, она

молила долго, горько, робко.

И сил хватило у меня

не уступить мой хлеб на гробик.

И сил хватило — привести

ее к себе, шепнув угрюмо:

— На, съешь кусочек, съешь. прости!

Мне для живых не жаль — не думай.—

. Прожив декабрь, январь, февраль,

я повторяю с дрожью счастья:

мне ничего живым не жаль —

ни слез, ни радости, ни страсти.

Перед лицом твоим, Война,

я поднимаю клятву эту,

как вечной жизни эстафету,

что мне друзьями вручена.

Их множество — друзей моих,

друзей родного Ленинграда.

О, мы задохлись бы без них

в мучительном кольце блокады.

ни те бойцы, ни те шоферы,

когда грузовики вели

по озеру в голодный город.

Холодный ровный свет луны,

снега сияют исступленно,

и со стеклянной вышины

врагу отчетливо видны

внизу идущие колонны.

И воет, воет небосвод,

и свищет воздух, и скрежещет,

под бомбами ломаясь, лед,

и озеро в воронки плещет.

Но вражеской бомбежки хуже,

еще мучительней и злей —

владычащая на земле.

Казалось — солнце не взойдет.

Навеки ночь в застывших звездах,

навеки лунный снег, и лед,

и голубой свистящий воздух.

Казалось, что конец земли.

Но сквозь остывшую планету

на Ленинград машины шли:

он жив еще. Он рядом где-то.

На Ленинград, на Ленинград!

Там на два дня осталось хлеба,

там матери под темным небом

толпой у булочной стоят,

и дрогнут, и молчат, и ждут,

— К заре, сказали, привезут.

— Гражданочки, держаться можно. —

И было так: на всем ходу

машина задняя осела.

Шофер вскочил, шофер на льду.

— Ну, так и есть — мотор заело.

Ремонт на пять минут, пустяк.

Поломка эта — не угроза,

да рук не разогнуть никак:

их на руле свело морозом.

Чуть разогнешь — опять сведет.

Стоять? А хлеб? Других дождаться?

А хлеб — две тонны? Он спасет

шестнадцать тысяч ленинградцев.—

И вот — в бензине руки он

смочил, поджег их от мотора,

и быстро двинулся ремонт

в пылающих руках шофера.

Вперед! Как ноют волдыри,

примерзли к варежкам ладони.

Но он доставит хлеб, пригонит

к хлебопекарне до зари.

Шестнадцать тысяч матерей

пайки получат на заре —

сто двадцать пять блокадных грамм

с огнем и кровью пополам.

. О, мы познали в декабре —

не зря «священным даром» назван

обычный хлеб, и тяжкий грех —

хотя бы крошку бросить наземь:

таким людским страданьем он,

такой большой любовью братской

для нас отныне освящен,

наш хлеб насущный, ленинградский.

дорогой дружбы многих к многим.

Еще не знают на земле

страшней и радостней дороги.

И я навек тобой горда,

сестра моя, москвичка Маша,

за твой февральский путь сюда,

в блокаду к нам, дорогой нашей.

Золотоглаза и строга,

как прутик, тоненькая станом,

в огромных русских сапогах,

в чужом тулупчике, с наганом,—

и ты рвалась сквозь смерть и лед,

как все, тревогой одержима,—

моя отчизна, мой народ,

великодушный и любимый.

И ты вела машину к нам,

подарков полную до края.

Ты знала — я теперь одна,

мой муж погиб, я голодаю.

Но то же, то же, что со мной,

со всеми сделала блокада.

И для тебя слились в одно

и я и горе Ленинграда.

И, ночью плача за меня,

ты забирала на рассветах

в освобожденных деревнях

посылки, письма и приветы.

Записывала: «Не забыть:

деревня Хохрино. Петровы.

Зайти на Мойку сто один

к родным. Сказать, что все здоровы,

что Митю долго мучил враг,

но мальчик жив, хоть очень

О страшном плене до утра

тебе рассказывали бабы

и лук сбирали по дворам,

в холодных, разоренных хатах:

— На, питерцам свезешь, сестра.

Проси прощенья — чем богаты. —

И ты рвалась — вперед, вперед,

как луч, с неодолимой силой.

Моя отчизна, мой народ,

родная кровь моя,— спасибо!

из-за кольца, из тьмы разлуки

друзья твердили нам: «Живи!»,

друзья протягивали руки.

Оледеневшие, в огне,

в крови, пронизанные светом,

они вручили вам и мне

единой жизни эстафету.

Безмерно счастие мое.

Спокойно говорю в ответ им:

— Друзья, мы приняли ее,

мы держим вашу эстафету.

Мы с ней прошли сквозь дни зимы.

В давящей мгле ее терзаний

всей силой сердца жили мы,

всем светом творческих дерзаний.

мы ели землю, клей, ремни;

но, съев похлебку из ремней,

вставал к станку упрямый мастер,

чтобы точить орудий части,

могла производить движенья.

И если падал — у станка,

как падает солдат в сраженье.

как никогда,— с глубокой верой,

в квартирах черных, как пещеры,

у репродукторов глухих.

перед коптилкой, в стуже адской,

гравировал гравер седой

особый орден — ленинградский.

Колючей проволокой он,

как будто бы венцом терновым,

кругом — по краю — обведен,

блокады символом суровым.

В кольце, плечом к плечу, втроем —

ребенок, женщина, мужчина,

под бомбами, как под дождем,

стоят, глаза к зениту вскинув.

И надпись сердцу дорога,—

она гласит не о награде,

она спокойна и строга:

«Я жил зимою в Ленинграде».

Так дрались мы за рубежи

твои, возлюбленная Жизнь!

за них сражалась, как умела.

Душа, крепясь, превозмогла

предательскую немощь тела.

И я утрату понесла.

К ней не притронусь даже словом —

такая боль. И я смогла,

как вы, подняться к жизни снова.

Затем, чтоб вновь и вновь сражаться

опять над каждым ленинградцем

заносит кованый кулак.

Но, не волнуясь, не боясь,

гляжу в глаза грядущим схваткам:

ведь ты со мной, страна моя,

и я недаром — ленинградка.

Так, с эстафетой вечной жизни,

тобой врученною, отчизна,

иду с тобой путем единым,

во имя мира твоего,

во имя будущего сына

и светлой песни для него.

ее, заветную мою,

сложила я нетерпеливо

сейчас, в блокаде и в бою.

Не за нее ли ленинградцам

еще бороться, и мужаться,

и мстить без меры? Вот она:

битвы стихли на земле ночной.

больше не боятся,

неба, озаренного луной.

молодые облака плывут.

Над могилой красных командиров

мудрые терновники цветут.

Ты проснешься на земле цветущей,

вставшей не для боя — для труда.

Ты услышишь ласточек поющих:

вернулись в города.

Вьют в стене пробитой, под окном:

крепче будет гнездышко держаться,

точно к миру прикоснулась вновь.

Здравствуй, сын мой,

здравствуй, победившая любовь!

Эту поэму Ольга Берггольц написала по просьбе пришедшей к ней девушки, Нины Нониной в память о ее брате Владимире, павшем под Ленинградом в январе 1944 в боях по ликвидации блокады.

за свободу и независимость нашей Родины!

в январские свирепые морозы,

ко мне явилась девушка чужая

и попросила написать стихи.

когда как раз два года исполнялось

со дня жестокой гибели твоей.

Стараясь быть спокойной, строгой, взрослой,

она просила написать о брате,

три дня назад убитом в Дудергофе.

ту высоту проклятую, откуда

два года вёл фашист корректировку

всего артиллерийского огня.

она портрет из сумочки достала:

«Вот мальчик наш,

мой младший брат Володя. »

И я безмолвно ахнула: с портрета

глядели на меня твои глаза.

не те, безумья полные и муки,

но те, которыми глядел мне в сердце

в дни юности, тринадцать лет назад.

Она просила только: «Напишите

не для того, чтобы его прославить,

но чтоб над ним могли чужие плакать

со мной и мамой — точно о родном. »

какое сердцу предложила бремя, —

ведь до сих пор ещё за это время

я реквием тебе — тебе! — не написала.

доверчивая и прямая.

Во имя народной печали

твой тяжкий заказ принимаю.

своим неукрашенным словом

простом и суровом.

к земле и уже не могли оторваться, —

всегда находился в такое мгновенье

один безымянный, Сумевший Подняться.

она подтвердит, не прикрасив нимало, —

один поднимался, но был он — как совесть.

И всех за такими с земли поднимало.

Но в тот исступлённый, клокочущий полдень

безусый мальчишка, гвардеец и школьник,

поднялся — и цепи штурмующих поднял.

Он встал и шепнул, а не крикнул: «Пора!»

он звал, и хрипел, и карабкался в гору,

он первым взлетел на неё, обернулся

и ахнул, увидев открывшийся город!

всей жизнью в тот миг торжествуя победу, -

он смерти мгновенной своей не заметил,

ни страха, ни боли её не изведав.

а город стремительно мчался навстречу.

. Впервые за долгие годы снаряды

на улицы к нам не ложились в тот вечер.

над городом тёмным, уставшим от бедствий.

«Как тихо сегодня у нас в Ленинграде», -

сказала сестра и уснула, как в детстве.

Так вольно давно никому не вздыхалось.

Но сердце, привыкшее к смертному гулу,

забытой земной тишины испугалось.

на поле боя, стихшем и морозном.

Кто б ни пришёл к нему,

ему теперь всё будет поздно, поздно.

он ждал родных, в такое чудо веря.

Теперь лежит — всеобщий сын и брат,

пока что не опознанный солдат,

пока одной лишь Родины потеря.

ещё, приказу вечером внимая,

никто не слышит и не понимает,

что ведь уже о нём,

обращены от имени Державы

прощальные слова любви и вечной славы.

мудрей, наверно, не смогли бы люди.

он о т д а н Родине сейчас,

она одна сегодня с ним пробудет.

единственные заявив права, —

всю ночь пробудет у сыновних ног

одна за всех горюя, плача, зная,

Он лежит и слышит

всё, что недоступно нам, живым:

слышит — ветер облако колышет,

высоко идущее над ним.

что молчит и дремлет на земле;

и глубокая застыла дума

на его разглаженном челе.

О, не плачь над ним — не беспокой

тихо торжествующую душу,

услыхавшую земной покой.

Знаю: утешеньем и отрадой

этим строчкам быть не суждено.

Павшим с честью — ничего не надо,

утешать утративших — грешно.

что, неукротимую, её

сильные сердца не обменяют

на забвенье и небытиё.

душу нечерствеющей хранит.

Пусть, любовь и мужество питая,

навсегда с народом породнит.

лишь оно — народное родство —

обещает в будущем любому

обновление и торжество.

прибегавшая ко мне домой, —

вот — прими печаль мою и слёзы,

реквием несовершенный мой.

всё, душе светившее во мгле,

я вложила в плач о нашем брате,

брате всех живущих на земле.

самый дорогой из дорогих,

знаю, ты простишь меня за это,

ты, отдавший душу за других.

десница моя, прилипни, язык мой, к гортани

моей, если не буду помнить тебя, если не

поставлю Иерусалима во главу веселия моего.

за тем январским ледовитым днём.

О, как я жить решилась, как я смела!

Ведь мы давно условились: вдвоём.

сквозь рупора звеневший голос мой, —

зачем-то вдруг нашёл меня и поднял,

со снега поднял и привёл домой.

пред путником, который изнемог,

ты встал передо мною на колено

и обувь снял с моих отёкших ног;

высокое сложил мне изголовье,

чтоб легче сердцу было по ночам,

и лёг в ногах, окоченевший сам,

и ничего не называл любовью.

И каждый раз, когда иду сюда,

всё кажется, что вышла на свиданье

сама с собой, такой же, как тогда.

Но это больше, чем воспоминанье.

На всё отвечу, если уж пришла, —

вот этой серой, беспощадной, страшной,

глядящей из блокадного угла.

глядела в мир с неукротимой жаждой

и верила во всём ему, во всём.

Я о гранитном зданье.

здесь умирали, стряпали и ели,

а те, кто мог ещё

вставать с постелей,

в кружок усевшись,

и о хлебе весть.

Здесь жили дикторы и репортёры,

Всех не перечесть.

там, где-то в недрах города,

они одни из первых на кладбища

последних родственников отвезли

и, спаяны сильней, чем кровью рода,

родней, чем дети одного отца,

сюда зимой сорок второго года

сошлись — сопротивляться до конца.

у каменки, блокадного божка,

я новую почувствовала душу,

самой мне непонятную пока.

спеша, чтоб свет использовать дневной.

Сюда, в тот день,

когда я в снег упала,

ты и привёл бездомную — д о м о й.

ты за водой ходил на льдистый Невский,

где выл норд-вест,

седой, косматый, резкий,

и запах гари стлался по дворам.

Стоял, пылая, город.

Трубу прорвав, подземная вода

однажды с воплем вырвалась из почвы

и поплыла, смерзаясь в глыбы льда.

Вода плыла, гремя и коченея,

и люди к стенам жались перед нею,

но вдруг один, устав пережидать, —

но не прорвался,

свалился на ходу,

и вмёрз в поток,

и так лежать остался

и длинною чредой

к его прозрачной ледяной могиле

до марта приходили за водой.

Тому, кому пришлось когда-нибудь

Я знаю всё. Я тоже там была,

я ту же воду жгучую брала

на улице, меж тёмными домами,

где человек, судьбы моей собрат,

как мамонт, павший сто веков назад,

лежал, затёртый городскими льдами.

одетый в кровь и лёд,

сорок второй, необоримый год.

О, год ожесточенья и упорства!

насмерть всюду встали мы.

в права свои вступило б ы т и ё.

и то сияло, то бессильно тлело

сознание смятенное моё.

Сжималась жизнь во мне.

как древняя шагреневая кожа

с неистовой сжималась быстротою,

едва владелец — бедный раб её —

любое, незапретное, простое

осуществлял желание своё.

Так вот что значит — смерть:

не сметь желать.

С а м о й — совсем не сметь.

Я всё равно устала,

я всё равно не этого ждала

на тех далёких горных перевалах,

под небосводом синего стекла,

там, где цветок глядел из-за сугроба,

где в облаках, на кромке крутизны,

мы так тогда прекрасны были оба,

так молоды, бесстрашны и сильны.

пока вокруг в свирепом ожиданье

стоят враги, безумствует зима,

сквозь лёд, и бред, и ночи,

не погасить его, не отойти —

рублёвский лик и стынущие очи

того, кому не сказано:

Того, кто был со мной на перевале,

на одиноком блещущем пути,

и умер здесь, от голода, в подвале,

я не могла его спасти.

Я думала о ней с такой любовью,

что стало ясно мне: на днях — умру.

То кровь тоскует по родимой крови.

ты ближе всех, ты рядом был со мной.

И ты не утешал меня.

когда, как все, утратив радость слёз,

от горя корчась, я почти мычала,

ни рук моих не гладил, ни волос.

Ты сам, без просьб,

как будто б стал на страже

глухого отчужденья моего;

ты не коснулся ревностью его

и не нарушил нежностию даже.

и заставлял писать для передачи:

ты просто не давал мне умирать.

о мёртвом счастье бредя, о тепле,

открыла вдруг, что ты — моё желанье,

последнее желанье на земле.

Я так хочу сама.

Пускай, озлясь, грозится мне зима,

что радости вместить уже не сможет

Пускай сойдёт на нет:

мне мерзок своеволия запрет.

почти забытое, у огонька,

цветным платком плотней укрыла плечи

и тёмный рот подкрасила слегка.

И люди нас не попрекнули счастьем

где бредила война.

Отсюда был далёко виден город.

Он обгоревший, тихий был и гордый,

и весь, до пепла, — наш.

где, как в бору, кукушка куковала.

Возили реже мёртвых.

не появлялись: сил недоставало

на этот древний горестный обряд.

О нём забыл блокадный Ленинград.

И первый гроб, обитый кумачом,

проехавший на катафалке красном,

обрадовал людей: нам стало ясно,

что к жизни возвращаемся и мы

из недр нечеловеческой зимы.

Нам всё о жизни яростно твердило,

и, точно дар торжественный, — для нас

И солнце мы впервые увидали,

Большой Земли мерцающие дали

в румяных зорях,

мы вглядывались в эту синеву.

Нельзя тебя отторгнуть.

Ты есть — и я живу.

окошко, перекрещенное слепо,

я в одичавший зимний угол свой

впустила полднем дышащее небо.

Я отойти не смела от окна!

в первый день прозренья

с таким же изумленьем

на всё, что знал под именем «весна»!

всю ночь снаряды бешеные шли,

так метров семь над сонной нашей кровью,

и рушились то близко, то вдали.

Ты рядом спал, как спал весь город — камнем,

сменясь с дежурства.

Мы с утра в бою.

Как страшно мне.

Услышав свист, руками

я прикрываю голову твою.

Невольный жест, напрасный — знаю, знаю.

И над лицом твоим

с тысячелетней нежностью склоняясь,

я тороплюсь налюбоваться им.

Я тороплюсь, я знаю, что сосчитан

Спи под моей защитой,

Поблизости. Пока не в наш квадрат.

. А рядом, в изголовье надо мною,

охапка веток, полная весною, —

ты с фронта, из Рыбацкого, принёс.

Как пахнут листья, господи, — до слёз!

Так ты вернулась, встала в изголовье,

о молодость. твой запах узнаю.

Сплети ж с моей сегодняшней любовью

всю чистоту и трепетность твою,

Свистит. Опять фугас!

Сюда идёт. Враг обнаружил нас,

сюда кладёт снаряды,

нацелился в упор

от царскосельских дремлющих озёр, —

В ночной молочной дымке

я узнаю, безносый невидимка,

Ты приходил ко мне зимой.

Ты до костей обтягивал мне щёки.

Ты мне глаза мои вдавил в глазницы,

ты зубы мне расшатывал во рту,

ты гнал меня в подвалы,

под свод психиатрической больницы.

Но меж развалин горестных и дымных,

в рубцах, в крови, в золе,

как все, — неистребима,

с неистребимой верностью Земле,

и здесь, под этой обречённой крышей,

нашла возлюбленного своего.

Я ни за что не разбужу его.

А я могу любить,

а мне не счесть души моей богатства,

а я затем хочу и буду жить,

как дань людскому братству,

на жертвенник всемирный положить.

Свисти со всех сторон.

Зарёю полон город,

сменяются усталые дозоры,

на улицах пустынно и светло.

Сметают в кучи дворники стекло,

и неустанным эхом повторён

щемящий, тонкий, шаркающий звон,

и радуги бегут по тротуарам

в стеклянных брызгах.

разбитым камнем пахнет и пожаром,

в гранитный берег плещется волна,

как сотни лет плескалась. Тишина.

что знала ты о счастии?

сурово и бессонно

и с гибелью порой сопряжено.

Пред ним ничто — веселье.

Пред ним бессилен враг,

Оно несёт на крыльях лебединых

к таким неугасающим вершинам,

к столь одиноким, нежным и нагим,

что боги позавидовали б им.

И всё яснее мне,

что я всегда жила для этих дней,

для этого жестокого расцвета.

И гордости своей не утаю,

что рядовым вошла

в званье твоего поэта.

меня к траншеям братским подозвал

и, весь окостеневший и бесслёзный,

своих детей оплакать приказал.

И там, где памятников ты не ставил,

где счесть не мог,

где никого не славил,

от зарев розоватый,

где выгрызал траншеи экскаватор

и динамит на помощь нам, без силы,

чтоб землю вздыбить под могилы,

там я приказ твой гордый выполняла.

Неся избранье трудное своё,

я стих свой выдирала,

не пощадив живую ткань её.

своим стихом на много лет вперёд

я к твоему пригвождена виденью,

в твой неповторимый лёд.

над кем светло и неустанно

мне горевать, печалиться, жалеть,

кого прославлю славой безымянной —

немою славой, высшей на земле, —

ты слит со всем, что больше жизни было -

и для меня везде твоя могила

и всюду — воскресение твоё.

трубный глас Москвы,

колебля своды ночи,

как равных — славит павших и живых

и Смерти — смертный приговор пророчит.

Ее от скучной площади Сенной

проспект пересекает, прям, как слава,

и каменист, как всякий путь земной.

негородской свободою пути,

что назван в Октябре - Международным:

здесь можно целым нациям пройти.

с единым сердцем, под единым флагом

по этой жесткой светлой мостовой

сойдемся мы на Праздник мировой. "

эпоха наша, вся - девятый вал,

так улицы свои именовала

под буйный марш "Интернационала".

Так бог когда-то мир именовал.

Международный, вечная мечта.

Моей тягчайшей зрелости дорога

и старости грядущей красота.

Здесь на моих глазах росли массивы

воистину большой, совсем красивый,

уже огни по окнам зажигал!

А мы в ряды сажали тополя,

дерзкий и голодный.

Как хорошела пустырей земля!

Как плечи расправлял Международный!

Он воплощал все зримей нашу веру.

И вдруг, с размаху, сорок первый год,-

и каждый дом уже не дом, а дот,

и - фронт Международный в сорок первом.

была работа: мы здесь рыли рвы

и трепетали за судьбу Москвы,

о собственных терзаньях забывая.

и воздух, пойманный горящим ртом.

Мы до сих пор не ведали о том.

по улицам, где не видать ни зги.

Но мне фонарь дала "Электросила",

а на "Победе" сшили сапоги.

в моей ладони умещался весь.

Жужжал, как мирною весной комарик,

но лучик слал - всей тьме наперевес. )

я с горсткою поэтов и чтецов,

овацией безмолвной нам бывало

по малой дольке хлеба от бойцов.

О, да не будет встреч подобных снова!

Но пусть на нашей певческой земле

да будет хлеб - как Творчество и Слово

и Слово наше - как в блокаду хлеб.

кладу торжественный земной поклон,

не превзойденный в подвиге доныне

и видный миру с четырех сторон.

ее Правофланговый - Ленинград,

он возрождает свой Международный

И на земле ничейной. да, ничья!

Ни зверья, и не птичья, не моя,

и не полынная, и не ржаная,

и все-таки моя,- одна, родная;

там, где во младости сажали тополя,

земля - из дикой ржавчины земля,-

там, где мы не достроили когда-то,

где, умирая, корчились солдаты,

где почва топкая от слез вдовиц,

где что ни шаг, то Славе падать ниц,-

здесь, где пришлось весь мрак и свет изведать,

среди руин, траншеи закидав,

здесь мы закладывали Парк Победы

во имя горького ее труда.

Все было сызнова, и вновь на пустыре,

и все на той же розовой заре,

зябкой и дрожащей;

и вновь из пепла вставшие дома,

и взлеты вдохновенья и ума,

и новых рощ младенческие чащи.

с поры закладки, с памятного года.

Наш Парк шумит могуче и светло,-

Победою рожденная природа.

Приходят старцы под его листву -

те, что в тридцатых были молодыми.

и матери с младенцами своими

доверчиво садятся на траву

и кормят грудью их.

летучий пух - им покрывает груди.

И веет ветер зреющих полей,

и тихо, молча торжествуют люди.

и буду верить - с белой головой,

что этой жесткой светлой мостовой,

под грозный марш "Интернационала"

сойдемся мы на Праздник мировой.

за мир и радость трудные бои,-

и вечером над нами Парк Победы

расправит ветви мощные свои.

Организация экскурсий по городу, бронирование отелей. (812) 640-89-97

197022, Санкт-Петербург, Большой проспект Петроградской стороны, 100, оф. 610 (м. Петроградская)

Источник:

www.peterburg.biz

Февральский дневник в городе Новокузнецк

В нашем интернет каталоге вы можете найти Февральский дневник по доступной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть иные предложения в категории Детская литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка товара производится в любой населённый пункт России, например: Новокузнецк, Красноярск, Саратов.