Каталог книг

Павел Парфин Посвящение в Мастера

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Книга Павла Парфина «Посвящение в Мастера» – путешествие по загадочному лабиринту искусства. Действие происходит в 2000-х годах в обычном украинском городе. Художник-керамист Вадька Ходасевич, отправившись 8 марта на персональную выставку знакомой художницы Катарины Май, становится свидетелем невероятного открытия – гибкой керамики, которая во время сгибания не трескается и не ломается. Ходасевич одержим желанием узнать секрет загадочной керамики, попадает в авантюрное приключение, в котором смешаны детективная история, любовь, мистика, философия, вакханки, древнегреческая мифология, эзотерические обряды и неожиданное погружение в историю культуры Древнего Вьетнама… На протяжении всего действия Ходасевич и Катарина много и неожиданно рассуждают об искусстве, музе и вдохновении. В повести много диалогов, игр смыслов и слов, но также много действий, необычных ситуаций, перформансов с переодеваниями и танцами, драк и секса. Шаг за шагом, приобщаясь к сакральным тайнам и знаниям, герой становится Мастером. Хотя, по большом счету, он сам и жизнь его остаются прежними. В конце концов, после всех замысловатых приключений и мытарств Ходасевич выясняет: для того чтобы глина была гибкой и упругой, в нее нужно добавить… человеческую кровь.

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Павел Парфин Посвящение в Мастера Павел Парфин Посвящение в Мастера 14.99 р. litres.ru В магазин >>
Великие мастера. Павел Ковалевский Великие мастера. Павел Ковалевский 431 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Павел Парфин «Полонез». Книга фантастики Павел Парфин «Полонез». Книга фантастики 100 р. litres.ru В магазин >>
Галина Нерпина Посвящение Галина Нерпина Посвящение 127 р. ozon.ru В магазин >>
Рангдрег Ц. Посвящение и путь освобождения. Что означает буддийское посвящение, как его понять и использовать Рангдрег Ц. Посвящение и путь освобождения. Что означает буддийское посвящение, как его понять и использовать 387 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Целе Нацог Рангдрёл Посвящение и путь освобождения. Что означает буддийское посвящение, как его понять и использовать Целе Нацог Рангдрёл Посвящение и путь освобождения. Что означает буддийское посвящение, как его понять и использовать 385 р. ozon.ru В магазин >>
Посвящение в москвичи 2018-12-02T13:00 Посвящение в москвичи 2018-12-02T13:00 750 р. ponominalu.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать Посвящение в Мастера - Парфин Павел Федорович - Страница 1

Павел Парфин Посвящение в Мастера
  • ЖАНРЫ
  • АВТОРЫ
  • КНИГИ 530 246
  • СЕРИИ
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 458 522

Посвящение в Мастера

Он проснулся между двумя мартовскими утрами. Одно нежилось, отражаясь в двери, на две трети застекленной светло-коричневым, цвета его старенького больничного одеяла, стеклом. Отражение было очень уютным, оно согревало его взгляд и воображение. Там было… Да в общем-то, ничего особенного – светло-шоколадное небо, крыша дома напротив, на которой топленым молоком разлился утренний свет, да крона большого, цвета кофе с молоком, дерева. Вот это дерево, точнее его отражение, пожалуй, и было самым примечательным в первом утре. Дерево казалось одушевленным. Возможно, это ощущение возникло у больного из-за явного сходства дерева с головой человека, а если быть совсем точным – с головой старика, лежавшего сейчас на соседней койке. В самом деле, кремовые хлопья снега на пышной кроне делали дерево похожим на старика, намылившего одновременно голову и лицо. Казалось, сейчас он побреется и предстанет таким молодцом!

Внезапно уютную гармонию утренней композиции нарушила девочка или девушка – пойди разберись среди нечетких линий в отражении на дверном стекле! Стоило ей только появиться в отражении (причем она возникла в нем не со стороны окна, откуда падал свет, а из глубины больничного коридора), девочка тут же подчинила себе всю композицию – небо, крышу, человекоподобное дерево. Так и иная женщина, оказавшись вдруг в мужском коллективе, увлекает за собой их сообщество, до этого момента вроде бы сплоченное, вроде бы обладающее волей и собственным взглядом на мир. Вроде бы не царица, но начинает править мужчинами властно, подчиняя их «я» своему ego, забавляясь их сексуальностью, как того хочет ее libido.

Ни в чем не повинная девочка или девушка находилась в отражении первого утра секунды три и исчезла, пройдя сквозь дерево, будто сквозь горло бреющегося старика. Не то лакомым куском, не то бритвой. Обычное вроде бы дело – исчезнуть из отражения. Но то вдруг вдогонку девчонки покрылось сетью морщин – узких горизонтальных полос, полных, как огородные грядки всходами, светло-коричневыми точками. Полосы, по очереди вспыхивая в течение нескольких секунд, то бежали друг за дружкой стройными рядками, то начинали теснить, налезать одна на другую, скрещиваться и пропадать. Творилось что-то несусветное! Словно кто-то торопливо пытался подписать пейзаж на двери…

От дальнейшего тупого глазения на дверь больного отвлек внезапный всхрап – резанул по нервам и тут же стих. Больной невольно вздрогнул и перевернулся на живот. Второе утро, смурное и холодное, стояло в изголовье его кровати. Тыкнувшись стеклянным взглядом в белый лоб больного, в его казенное ложе с родинкой на железном боку – табличкой с номером «три», второе утро недовольно уставилось на своего антипода – отражение на двери. Принялось лупцевать его колючими лучами, будто розгами, пытаясь подчинить себе, заставить отражение соответствовать суровой реальности. Какое там! Второе утро продолжало светиться уютным светло-шоколадным светом. А больной, догадываясь о том, что творится за его спиной, подумал: дай он сейчас второму утру в стеклянный глаз, и тот разобьется, а вместе с осколками оконного стекла в палату хлынет ясный мартовский свет и сольется в восторге со своим отражением… Но больной, хоть и числился здесь психом, не стал разбивать окно.

Палату вновь взорвал оглушительный храп. Он все набирал силу, обещая быть продолжительным, как июльская гроза. Больной не выдержал, вскочил на ноги, подбежал к храпевшему. То был старик, жалко скрючившийся на краю кровати, поджавший колени к подбородку, как ребенок в материнской утробе. Больной с кровати под номером «три» не церемонясь перевернул старика на другой бок. Тот во сне придвинулся к стенке, зачмокал губами все так же по-детски и затих. Будто и не храпел ужасно полминуты назад. Больной пару секунд рассматривал лицо старика, покачал головой, удивляясь его поразительному сходству с деревом. Заметил под ногой старика смятый лист бумаги, исписанный по центру короткими строчками. Не любитель читать, все же полюбопытствовал, что там насочинял сумасшедший старик. Быстро пробежал по листку глазами, спотыкаясь на пустотах, где должны стоять знаки препинания, и решил, что это вроде и не старик написал, а… он сам. Но когда он успел?

«…B весенний день матриархата Спешим на рынок за цветами Духами бусами чулками Спешим от мужа и до брата Что в самом деле нас толкает На столь отважное решенье Вам угождать без промедленья Пока день этот не растает Чего лукавить Вы прекрасны Когда вас холят и лелеют Когда вас любят и не смеют Вас озаботить понапрасну Но Но нам не справиться с мгновеньем Проходит день матриархата В календаре восьмое марта И тает наше вдохновенье…»

Тихо отворив дверь с табличкой «№ 18», больной вышел в коридор – ему хотелось поделиться с кем-нибудь своим впечатлением. Если бы он хоть на миг мог отвлечься от мыслей о прочитанном, если бы он, выходя в коридор, хоть бы краем глаза взглянул на дверь, то наверняка распознал бы в полосах, до сих пор будораживших отражение, отдельные слова и даже обрывки фраз: «…газеты… редко читал газеты… Вадька Ходасевич… больше слушать…»

Вадька Ходасевич редко читал газеты. Он вообще мало что читал, предпочитая больше слушать. Даже когда сам говорил – особенно в те минуты, когда на него находило болтливое настроение, будоражащее ум и заставляющее без устали лопатить язык, – Ходасевич ловил себя на мысли, что с интересом слушает свой голос. В эти редкие минуты его собственный голос казался Вадьке плотным и сочным, как мясо. И Вадька с удовольствием пережевывал свой голос. А иногда, увлекаясь чьим-нибудь особенно необыкновенным рассказом, Ходасевич забывался настолько, что переставал различать грань между рассказанной реальностью и реальной жизнью. Правда, как ни странно, до сих пор жизнь оказывалась круче любого выдуманного рассказа.

Нина Ходасевич, с опаской наблюдая за тем, с какой жадностью слушает ее муж, не раз предупреждала его, что тот плохо кончит. Вадька молча пожимал плечами и упрямо отказывался читать. С некоторых пор, оправдываясь перед женой, читавшей, наоборот, много и вроде бы со знанием дела, Вадька говорил всегда одно и то же: мол, руки его в красной глине и, если он возьмет газету, то обязательно испачкает белые, как края чистой простыни, уголки ее страниц. Вадька знал, что жена до панического ужаса не переваривает пятен красного цвета, отчего-то сравнивая их со следами крови.

Нина Ходасевич любила «Данкор». Почти каждый четверг она покупала его из-за телепрограммы, которую изучала в течение запрограммированной теленедели, и острых и опасных, как лезвия мужа (которыми она иногда подбривала подмышки), анекдотов Растворцева.

Сегодня была среда 8 марта. Нинка вернулась с рынка, из пакета, набитого всякой снедью, украшенный султаном зеленого лука, торчал свернутый в трубку «Данкор». «Даже газета сделала нам, жинкам, приятное – вышла на день раньше. А ты. – упрекнула жена Ходасевича, родившего ей к празднику лишь скуповатый, как мужские слезы, букетик подснежников. – Хоть бы картошки нажарил!» Когда жена таким вот образом припирала Ходасевича к стенке, требуя исполнения хозобязанностей, Вадька голосом, как ему представлялось, театрального Чацкого (как-то Ходасевич смотрел телепостановку полузабытого со школьных времен грибоедовского «Горя…») восклицал: «А музы кто?!» В глубине души и на кончиках пальцев Ходасевич считал себя на все руки мастером. Жена была другого мнения: «В беса ты мастер!» Истина находилась посредине. Ходасевич не часто, но «забашлял», как он сам выражался. Однако делал это таким необыкновенным, прямо сказать, эпатажным способом, что клиент, раз обратившись к Ходасевичу, в другой раз с опаской обходил его стороной.

А клиенты попадались как на подбор. Один – молодой, поднявшийся на темных кредитах бизнесмен, такой грузный, что, казалось, он держит деньги не в банке, а собственном брюхе. Ходасевич установил в доме бизнесмена, его туалетной комнате, в которой мог бы развернуться, наверное, микроавтобус, плод своего творенья – исключительно ручной работы керамический унитаз. Лепнина в виде губастых розочек и отдающихся губ украшала чудо-унитаз по всей его поверхности. Но «гвоздем» унитаза стал его свисток. Ходасевич и себе-то не мог объяснить, на хрена он инплантировал настоящий судейский свисток в роскошное тело «толчка». Новосумский толстяк страдал вперемежку запором и расстройством желудка и отводил душу по ночам. В полночь он оглашал дом под модной металлочерепицей пронзительным, надрывным свистом, приводившим в трепет даже ночной милицейский патруль, если он в этот момент вдруг оказывался под окнами толстяка. Менты, которым было велено охранять покой молодого буржуя, прислушивались к дикому свисту и, косясь на окна, машинально отдавали честь.

Источник:

www.litmir.me

Посвящение в Мастера

Посвящение в Мастера (Павел Парфин, 2014)

Книга Павла Парфина «Посвящение в Мастера» – путешествие по загадочному лабиринту искусства. Действие происходит в 2000-х годах в обычном украинском городе. Художник-керамист Вадька Ходасевич, отправившись 8 марта на персональную выставку знакомой художницы Катарины Май, становится свидетелем невероятного открытия – гибкой керамики, которая во время сгибания не трескается и не ломается. Ходасевич одержим желанием узнать секрет загадочной керамики, попадает в авантюрное приключение, в котором смешаны детективная история, любовь, мистика, философия, вакханки, древнегреческая мифология, эзотерические обряды и неожиданное погружение в историю культуры Древнего Вьетнама… На протяжении всего действия Ходасевич и Катарина много и неожиданно рассуждают об искусстве, музе и вдохновении. В повести много диалогов, игр смыслов и слов, но также много действий, необычных ситуаций, перформансов с переодеваниями и танцами, драк и секса. Шаг за шагом, приобщаясь к сакральным тайнам и знаниям, герой становится Мастером. Хотя, по большом счету, он сам и жизнь его остаются прежними. В конце концов, после всех замысловатых приключений и мытарств Ходасевич выясняет: для того чтобы глина была гибкой и упругой, в нее нужно добавить… человеческую кровь.

Оглавление

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Посвящение в Мастера (Павел Парфин, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

В баре, битком набитом людьми, было густо накурено. По ушам хлестнула громкая музыка, будто и вправду Вадька попал на техно-пати. Вращая головами, двигая плечами, переходя из одного пятачка на другой, квашеным тестом бродила толпа посетителей. Часть ее блестела потертыми джинсами, часть – белыми обнаженными плечами и шеями, восставшими, будто из мрака, из черных и ярко-красных декольте вечерних платьев. «Прямо как майдане Незалэжности перед нашим „Пентагоном“, – невольно сравнил Ходасевич. – Петрович такие же толпы собирает, когда хочет праздника». «Петровичем» звали местного губернатора. Он, приехав в Сумы из крупного города, сохранил любовь к праздничной толчее.

Внимание Ходасевича привлек столб света, почти отвесно падавший откуда-то сверху. Потолок застилал густой, с виду волокнистый, как сладкая вата, сигаретный дым, скрывая от глаз невидимый источник «столботворения». Вадька так и не успел понять, что, собственно, заинтриговало его в потоке, казалось бы, обыкновенного солнечного света. Вдруг дверь за его спиной распахнулась, впуская, видимо, очередного посетителя, и сквозняк, доселе мирно дремавший по углам и закоулкам бара, вмиг очнулся и развеял крахмальный смог. Тут же взгляду Ходасевича открылось маленькое, с разбитым стеклом оконце в потолке, нет, крыше дома – потолок в этом месте был разобран, словно как раз для того, чтобы освободить дорогу лившемуся в дом потоку света и воздуха. Дверь с шумом захлопнулась, сквозняк поджавшей хвост собакой вновь улегся, дым, напротив, совсем оборзев, полез еще круче вверх, тараня солнечные лучи.

Ходасевича удивило, что в бледно-золотом круге света, растекшемся на полу под окном, не было ни души. Возбужденная, куражащаяся тусовка, будто нечистая сила, обходила круг стороной. Ходасевич вошел и нерешительно встал в центре солнечного лотоса. Запрокинул голову, прищурил глаза, прислушался… Сверху нежно, свежо обдувало лицо, будто дул вентилятор, щедро обмазанный «диролом»… Как ни странно, внутри круга не так донимал гвалт. Ходасевичу точно посчастливилось отгородиться от людского шума, стоило ему только оказаться в том круге света. А может, все это ему только казалось?

Тончайшие золотые нити, нет, золотые лианы струились вокруг, за ними неразумными обезьянами скакали немо орущие люди, и уже минут через… Да кто ж засекал тот момент, когда Вадьку дернуло встать под чердачным окном. Ходасевич продолжал тупо стоять, ему стало казаться, что лианы света поднимаются из-под его ног, прямо из заплеванного, замызганного пола, возносятся вместе с сигаретным дымом, которым дышит низкое небо. Вадька почувствовал под коленками внезапную слабость, а на сердце – легкость чудесную, словно вместе со смогом и смрадом, царившим вокруг, уходило прочь, ввысь, все наносное, чужое и грязное, что скопилось в его душе…

Вадькиных ушей вкрадчиво коснулась музыка – его слух, только что, казалось, почти полностью утративший чувствительность, опять оживал. Ходасевич узнал Джорджа Майкла, поющего на концерте своего закадычного друга Лучиано Паваротти. Фрагменты этого концерта совсем недавно крутил Эдуард Николаевич – пенсионер-диджей с радио «Всесвит»…

Хорошо, черт подери! Ходасевич, улыбаясь беспричинно, неуклюже кружился в центре большого солнечного пятна. От Вадьки упала тень, своевольно отделилась, сделалась грациозной, пластичной. Затанцевала дерзко, свободно, вызывающе извиваясь бестелесным силуэтом. Ходасевич от удовольствия даже крякнул, наблюдая прямо-таки языческую или восточную пляску тени. Затем украдкой, боясь вспугнуть неизвестную плясунью, обернулся, надеясь встретиться взглядом с той, что так откровенно говорила с ним языком танца… Позади, по-прежнему обходя стороной солнечный круг, сновали праздные люди, среди них мелькало ярко-алое платье красавицы, но ни она, ни какая другая фланировавшая рядом женщина не отбрасывала пляшущую тень. Может, то, что не под силу земной женщине, обычный дар… музы? А кто его знает!

Золотые лианы поблекли, будто спагетти, их втянуло назад небо, солнечный круг вдруг растаял (по всей видимости, над чердачным оконцем нависла туча), на его месте тут же затопали десятки неразборчивых ног, оконце исчезло за сигаретным облаком. «Хорошо, если откровения случаются хотя бы раз в жизни», – вздохнул Ходасевич. Ему нестерпимо захотелось промочить горло. «Водки бы», – скромно пожелал он.

В самый ответственный момент бармена не оказалось за стойкой. Ходасевич духом не пал, довольствовался малым, зато на шару: на стойке стояла початая бутылка вьетнамской водки «Хо Ши Мин» со звездой на этикетке и змеей в сорокаградусном зелье. Вадька решил носом не воротить и воспользовался случаем. Выпив гадкой водки, сглотнул соленую маслинку, как бы случайно наколотую на кончик вилки, потом, наколов той же вилкой змейку, закусил ее перченым, проспиртованным мясом. Наливая вторую рюмку, справедливо подумал, что не все то, что абсурдно, так уж и паскудно. «Лишь бы жизнь вкусней и гуще… Эх, салатика бы!»

Слегка охмелевший взгляд Ходасевича вдруг уперся в громадный кочан капусты, насаженный на шампур. Шампур ручкой вставлен был в массивный подсвечник, стоявший на столике в центре зала. Столик был одним-единственным. Вокруг него, сменяя друг друга, беспрерывно кружила тусовка. Одной рукой люди сжимали стаканы с темным или прозрачным вином и время от времени подносили их к влажному рту, другой по очереди срывали капустные листья. Листья, как следы снежного человека, усеяли темную замызганную поверхность стола. Несколько бледно-зеленых листков упало под стол.

– Что это? – кивнув на кочан капусты, спросил у возникшей перед ним Катарины Вадим Ходасевич.

– Здравствуй сначала! – улыбнулась ему Катарина. На вид ей было лет двадцать пять, в глазах – целая вечность. – Ну, как я тебе в этом платье? – девушка крутанулась перед Вадькой на левой ноге. Полы длинного ярко-алого платья взметнулись синхронно с взлетевшими прядями светлых волос. – Ну, как тебе моя шелковая инсталляция?

– Нормально. То есть восхитительно. Но ты не сказала, зачем эта капуста.

– Стри… Что это, прости, я не расслышал? – Ходасевич поморщился от стоявшего вокруг жуткого гвалта (казалось, что каждый из приблизительно тридцати присутствующих сейчас в баре одновременно разговаривает не только друг с другом, но и вслух сам с собой) и наклонился к Катарине, коснувшись щекой ее надушенных чем-то неземным волос. Прямо в Вадькино ухо Катарина рассмеялась опять тем хрипловатым смехом, от которого у отдельных мужчин пропадает желание решать дела по телефону, смотреть по телевизору футбол и строить с семьей планы на будущее.

– Вадик, ну какой ты недотепа! Неужели не очевидно, что это стриптиз? Стри-и-птиз! – Катарина, сложив капризные губки, дурачась, топнула ножкой. – А капуста, разумеется, стриптизерша!

– Капуста?! – Вадька перевел обалдевший взгляд с Катарины на капустный качан. Полуоборванный, он так похудел, что теперь, когда Ходасевич был осведомлен о его необыкновенной роли, походил на затасканную девочку-подростка.

– Но это еще не все! – Катарине, видимо, понравилось интриговать Ходасевича, она съедала его большими бледно-зелеными, цвета разведенного виноградного сока, глазищами, шлепая вместо жадных губ длинными ресницами, и запивала свой восторг Вадькиной растерянностью. – Это только первая часть марлезонского балета! Потом тот, кто последним разденет стриптизершу… – девушка рукой церемонно обвела толпу, сбившуюся вокруг капусты, – должен раздеться сам!

– У-у? – вопросительно промычал Ходасевич, окончательно лишившийся дара речи.

– Да, такие наши правила. И ребята согласны. Видишь, сколько добровольцев!

Ходасевич посмотрел. Вокруг стола сновали и хищно щипали несчастную капусту неизвестные ему люди в потертых джинсах и умопомрачительных вечерних платьях. Вдруг он разглядел показавшуюся ему знакомой физиономию.

– Черт, неужто это Том?

– Ты кого-то узнал? – Катарина с любопытством и вдобавок с нескрываемой ревностью уставилась на дурачащихся гостей. – Кто там, Вадик?

– Невероятно! Катарина, что у тебя делает толстый Том?

– Ты имеешь в виду Артема Струтинского?

– Это для тебя он Артем, а мне, когда я ему делал унитаз, он представился Томом.

– Ты ему делал унитаз?! – теперь настала очередь удивляться Катарине.

– Ну да, два месяца назад. Том сказал: «Сделай такое, чтобы другие усрались от зависти!» Ну я и сделал. Со свистком. С того времени Тома запоры мучают.

– Унитаз со свистком?! – захлебываясь от восторга и одновременно умирая от зависти, расхохоталась Катарина. – Вот это клево!

– Это что! – польщенный, Вадька хотел было продолжить рассказ о других своих приколах, но в этот момент кто-то сзади хлопнул его по плечу, и Вадька обернулся.

– Здравствуйте, Вадим. Вы зачем до смерти напугали мою жену?

Перед Ходасевичем нос к носу вырос, предстал собственной персоной Василий Иванович Сахно, чиновник с солидным, еще двадцатисемилетним советским госстажем. Василий Иванович поддерживал под левый локоть свою супругу Нику Владимировну. Увидев ископаемого чиновника, Вадька вздрогнул и невольно попятился.

– Ну-ну, полноте, Вадим. В любом случае я вам очень благодарен. Вы сумели отвадить Нику от коньяка, и теперь я экономлю десять-двенадцать бутылок в неделю.

– Вадим вам тоже… унитаз со свистком поставил? – не сдержала бившего через край любопытства Катарина.

– Катарина, что ты такое говоришь? – смутился Вадька.

– Нет, про унитазы со свистком я ничего не знаю! А ты и такое можешь, Вадим? – громко, по-начальственному загоготал Сахно. – Да-а, я вижу, ты парень не промах. Девушка, – Сахно обратился к Катарине и вдруг замолчал, упав взглядом на Катаринину роскошную грудь. – О-о, как вы сегодня очаровательны!

– Вася, будь последовательным! – нетвердым, как плавленый сыр, голосом произнесла Ника.

А Ходасевич, почувствовав ее резкое и густое, как воздух на ликеро-водочном заводе, дыхание, тут же прикинул, сколько бутылок коньяка в неделю не удается сберечь г-ну Сахно. – Вася, ты начал говорить о той мерзкой выходке этого мерзкого господина, – Ника, с трудом подняв подбородок, кивнула на Ходасевича, – за которую он взял с нас немалые деньги. Вася, ты слышишь. Ты начал говорить… ик. и не договорил, – Ника устало качнула головой, пару раз уронив ее себе на плоскую грудь.

– Ника, прошу тебя! Ты слишком много говоришь! – поморщился Сахно. – По просьбе своей жены, я договорю, в чем тут дело. Вас зовут, кажется, Катарина?

– Катарина Май, – Катарина, нарочито жеманничая, слегка приподняв полы своего длинного платья, сделала а ля реверанс, – художник-ке…

– Не ври! Я-то тебя знаю! – грубо перебила Ника. – С каких это пор у тебя новая кликуха?

– Ника, фи! – повысил голос на жену Сахно. – Возьми себя в руки, иначе мы сейчас же уедем отсюда!

– Васечка, не надо! – пьяным голосом заклянчила Ника, отчего всем троим сразу стало очень неловко. – Но какая Катька, к е… матери, Май?! Когда она всю жизнь была…

– Ну успокойся, слышишь, коза! – неожиданно оборвала ее Катарина. В голосе ее зазвучало столько ненависти, что Ходасевич, в первую секунду разинув от изумления рот, в следующую поспешил рот захлопнуть, дабы Катаринина злость не проникла ему внутрь. – Подумаешь, цаца! Ну и что, что фамилия моя Майборода? Если б я хотела, в свое время моя фамилия даже не Сахно бы была, а… а… Дашутина! Во!

При слове «Дашутин» старый чиновник вздрогнул, сгорбился и машинально обернулся: мол, нет ли людей Дашутина позади.

– А что ты сделала с остальной частью фамилии? – дабы хоть как-то разрядить обстановку, поинтересовался Ходасевич.

– Я поделилась ею со своим прежним бой-френдом. Правда, этот кретин так и не сумел ею воспользоваться – до сих пор у него на подбородке, как у козла, растут три жалких волоска!

– Ну ты и завелась не на шутку! – снова попытался спасти положение Ходасевич. – Кстати, Катарина, я ведь сюда не ради стриптиза приехал, а чтобы взглянуть на твою выставку. Как она, кажется, «Времени упор» называется?

– «Времени запор», – уже миролюбивым тоном поправила Катарина. – Пойдем, я покажу. Она в соседней комнате.

– Подожди, Катя. А про какой это стриптиз сказал… ик… этот гадкий господин?

– Сама ты… – начала было снова Катарина, но, встретившись взглядом с умоляющими глазами Ходасевича, передумала браниться и просто махнула рукой в сторону не прекращающей кружиться тусовки. – Вон там. Поспеши, а то стриптизершу без тебя разденут! – и расхохоталась низким хрипловатым смехом.

Когда они уже выходили из прокуренной, наполненной бесшабашным весельем, безмерным хохотом и пьяными вскриками комнаты, до них донесся счастливый, победный Никин клич: «Вася, я ее раздела!»

– Вот дура! – не удержавшись, прокомментировала Катарина. – Теперь тебе придется шмотки с себя скидывать. А ведь ты плоская, как мой гончарный круг!

– Ну-ну, Катарина! Ты ж такая вежливая сначала была! – мягко осадил художницу Ходасевич. – Лучше показывай, где тут «Времени…» A-а, вот оно что!

Оглавление

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Посвящение в Мастера (Павел Парфин, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Карта слов и выражений русского языка

Онлайн-тезаурус с возможностью поиска ассоциаций, синонимов, контекстных связей и примеров предложений к словам и выражениям русского языка.

Справочная информация по склонению имён существительных и прилагательных, спряжению глаголов, а также морфемному строению слов.

Сайт оснащён мощной системой поиска с поддержкой русской морфологии.

Источник:

kartaslov.ru

Книга - Посвящение в Мастера - Парфин Павел - Читать онлайн, Страница 1

Посвящение в Мастера

Парфин Павел Федорович

Посвящение в Мастера

Он проснулся между двумя мартовскими утрами. Одно нежилось, отражаясь в двери, на две трети застекленной светло-коричневым, цвета его старенького больничного одеяла, стеклом. Отражение было очень уютным, оно согревало его взгляд и воображение. Там было. Да в общем-то, ничего особенного светло-шоколадное небо, крыша дома напротив, на которой топленым молоком разлился утренний свет, да крона большого, цвета кофе с молоком, дерева. Вот это дерево, точнее его отражение, пожалуй, и было самым примечательным в первом утре. Дерево казалось одушевленным. Возможно, это ощущение возникло у больного из-за явного сходства дерева с головой человека, а если быть совсем точным - с головой старика, лежавшего сейчас на соседней койке. В самом деле, кремовые хлопья снега на пышной кроне делали дерево похожим на старика, намылившего одновременно голову и лицо. Казалось, сейчас он побреется и предстанет таким молодцом!

Внезапно уютную гармонию утренней композиции нарушила девочка или девушка - пойди разберись среди нечетких линий в отражении на дверном стекле! Стоило ей только появиться в отражении (причем она возникла в нем не со стороны окна, откуда падал свет, а из глубины больничного коридора), девочка тут же подчинила себе всю композицию - небо, крышу, человекоподобное дерево. Так и иная женщина, оказавшись вдруг в мужском коллективе, увлекает за собой их сообщество, до этого момента вроде бы сплоченное, вроде бы обладающее волей и собственным взглядом на мир. Вроде бы не царица, но начинает править мужчинами властно, подчиняя их я своему ego, забавляясь их сексуальностью, как того хочет ее libido.

Ни в чем не повинная девочка или девушка находилась в отражении первого утра секунды три и исчезла, пройдя сквозь дерево, будто сквозь горло бреющегося старика. Не то лакомым куском, не то бритвой. Обычное вроде бы дело - исчезнуть из отражения. Но то вдруг вдогонку девчонки покрылось сетью морщин - узких горизонтальных полос, полных, как огородные грядки всходами, светло-коричневыми точками. Полосы, по очереди вспыхивая в течение нескольких секунд, то бежали друг за дружкой стройными рядками, то начинали теснить, налезать одна на другую, скрещиваться и пропадать. Творилось что-то несусветное! Словно кто-то торопливо пытался подписать пейзаж на двери.

От дальнейшего тупого глазения на дверь больного отвлек внезапный всхрап - резанул по нервам и тут же стих. Больной невольно вздрогнул и перевернулся на живот. Второе утро, смурное и холодное, стояло в изголовье его кровати. Тыкнувшись стеклянным взглядом в белый лоб больного, в его казенное ложе с родинкой на железном боку - табличкой с номером три, второе утро недовольно уставилось на своего антипода - отражение на двери. Принялось лупцевать его колючими лучами, будто розгами, пытаясь подчинить себе, заставить отражение соответствовать суровой реальности. Какое там! Второе утро продолжало светиться уютным светло-шоколадным светом. А больной, догадываясь о том, что творится за его спиной, подумал: дай он сейчас второму утру в стеклянный глаз, и тот разобьется, а вместе с осколками оконного стекла в палату хлынет ясный мартовский свет и сольется в восторге со своим отражением. Но больной, хоть и числился здесь психом, не стал разбивать окно.

Палату вновь взорвал оглушительный храп. Он все набирал силу, обещая быть продолжительным, как июльская гроза. Больной не выдержал, вскочил на ноги, подбежал к храпевшему. То был старик, жалко скрючившийся на краю кровати, поджавший колени к подбородку, как ребенок в материнской утробе. Больной с кровати под номером три не церемонясь перевернул старика на другой бок. Тот во сне придвинулся к стенке, зачмокал губами все так же по-детски и затих. Будто и не храпел ужасно полминуты назад. Больной пару секунд рассматривал лицо старика, покачал головой, удивляясь его поразительному сходству с деревом. Заметил под ногой старика смятый лист бумаги, исписанный по центру короткими строчками. Не любитель читать, все же полюбопытствовал, что там насочинял сумасшедший старик. Быстро пробежал по листку глазами, спотыкаясь на пустотах, где должны стоять знаки препинания, и решил, что это вроде и не старик написал, а. он сам. Но когда он успел?

. В весенний день матриархата Спешим на рынок за цветами Духами бусами чулками Спешим от мужа и до брата Что в самом деле нас толкает На столь отважное решенье Вам угождать без промедленья Пока день этот не растает Чего лукавить Вы прекрасны Когда вас холят и лелеют Когда вас любят и не смеют Вас озаботить понапрасну Но Но нам не справиться с мгновеньем Проходит день матриархата В календаре восьмое марта И тает наше вдохновенье.

Тихо отворив дверь с табличкой 18, больной вышел в коридор - ему хотелось поделиться с кем-нибудь своим впечатлением. Если бы он хоть на миг мог отвлечься от мыслей о прочитанном, если бы он, выходя в коридор, хоть бы краем глаза взглянул на дверь, то наверняка распознал бы в полосах, до сих пор будораживших отражение, отдельные слова и даже обрывки фраз: . газеты. редко читал газеты. Вадька Ходасевич. больше слушать.

Вадька Ходасевич редко читал газеты. Он вообще мало что читал, предпочитая больше слушать. Даже когда сам говорил - особенно в те минуты, когда на него находило болтливое настроение, будоражащее ум и заставляющее без устали лопатить язык,- Ходасевич ловил себя на мысли, что с интересом слушает свой голос. В эти редкие минуты его собственный голос казался Вадьке плотным и сочным, как мясо. И Вадька с удовольствием пережевывал свой голос. А иногда, увлекаясь чьим-нибудь особенно необыкновенным рассказом, Ходасевич забывался настолько, что переставал различать грань между рассказанной реальностью и реальной жизнью. Правда, как ни странно, до сих пор жизнь оказывалась круче любого выдуманного рассказа.

Нина Ходасевич, с опаской наблюдая за тем, с какой жадностью слушает ее муж, не раз предупреждала его, что тот плохо кончит. Вадька молча пожимал плечами и упрямо отказывался читать. С некоторых пор, оправдываясь перед женой, читавшей, наоборот, много и вроде бы со знанием дела, Вадька говорил всегда одно и то же: мол, руки его в красной глине и, если он возьмет газету, то обязательно испачкает белые, как края чистой простыни, уголки ее страниц. Вадька знал, что жена до панического ужаса не переваривает пятен красного цвета, отчего-то сравнивая их со следами крови.

Нина Ходасевич любила Данкор. Почти каждый четверг она покупала его из-за телепрограммы, которую изучала в течение запрограммированной теленедели, и острых и опасных, как лезвия мужа (которыми она иногда подбривала подмышки), анекдотов Растворцева.

Сегодня была среда 8 марта. Нинка вернулась с рынка, из пакета, набитого всякой снедью, украшенный султаном зеленого лука, торчал свернутый в трубку Данкор. Даже газета сделала нам, жинкам, приятное - вышла на день раньше. А ты.

- упрекнула жена Ходасевича, родившего ей к празднику лишь скуповатый, как мужские слезы, букетик подснежников.- Хоть бы картошки нажарил! Когда жена таким вот образом припирала Ходасевича к стенке, требуя исполнения хозобязанностей, Вадька голосом, как ему представлялось, театрального Чацкого (как-то Ходасевич смотрел телепостановку полузабытого со школьных времен грибоедовского Горя. ) восклицал: А музы кто?! В глубине души и на кончиках пальцев Ходасевич считал себя на все руки мастером. Жена была другого мнения: В беса ты мастер! Истина находилась посредине. Ходасевич не часто, но забашлял, как он сам выражался. Однако делал это таким необыкновенным, прямо сказать, эпатажным способом, что клиент, раз обратившись к Ходасевичу, в другой раз с опаской обходил его стороной.

А клиенты попадались как на подбор. Один - молодой, поднявшийся на темных кредитах бизнесмен, такой грузный, что, казалось, он держит деньги не в банке, а собственном брюхе. Ходасевич установил в доме бизнесмена, его туалетной комнате, в которой мог бы развернуться, наверное, микроавтобус, плод своего творенья - исключительно ручной работы керамический унитаз. Лепнина в виде губастых розочек и отдающихся губ украшала чудо-унитаз по всей его поверхности. Но гвоздем унитаза стал его свисток. Ходасевич и себе-то не мог объяснить, на хрена он инплантировал настоящий судейский свисток в роскошное тело толчка. Новосумский толстяк страдал вперемежку запором и расстройством желудка и отводил душу по ночам. В полночь он оглашал дом под модной металлочерепицей пронзительным, надрывным свистом, приводившим в трепет даже ночной милицейский патруль, если он в этот момент вдруг оказывался под окнами толстяка. Менты, которым было велено охранять покой молодого буржуя, прислушивались к дикому свисту и, косясь на окна, машинально отдавали честь.

Жена второго нового сумчанина. Точнее, старого номенклатурщика, сумевшего легко воскреснуть в коридорах новой городской власти и теперь живущего припеваючи на доходы от взяток и других добровольных приношений, регулярно поступающих от незадачливых местных бизнесменов, вечно открывающих, закрывающих и перерегистрирующих свои фирмы. Так вот, жена (естественно, далеко не первая по счету) старого, но еще вполне крепкого, способного подмять под себя не только фригидную супругу, но и четырнадцатилетнюю уличную дрянь, чиновника тайком от мужа попивала ночной коньяк. Как это не удивительно, но от пристрастия к хмельному деликатесу ее отучили ужасные Вадькины фишки. Старый козел заказал Ходасевичу облицевать плиткой его по-мещански навороченную кухню, и, когда Вадька понял, что ему здесь хрен заплатят, он обложил один край стены. ритуальными масками, вылепленными им в часы давнего вдохновения. Пару раз встретившись взглядом с налившимися кровью глазницами глиняных монстров и решив, что у нее началась белая горячка, чиновничья жена невзлюбила коньяк и перестала совершать ночные вылазки на кухню. Правда, маски после этого случая какое-то время продолжали излучать яростный кровавый свет. Пока не погасла за окном неоновая реклама Индезит , мерцавшая ядовитым алым огнем.

Источник:

detectivebooks.ru

Павел Парфин Посвящение в Мастера в городе Воронеж

В нашем интернет каталоге вы всегда сможете найти Павел Парфин Посвящение в Мастера по доступной стоимости, сравнить цены, а также посмотреть похожие книги в категории Художественная литература. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Транспортировка выполняется в любой населённый пункт РФ, например: Воронеж, Владивосток, Магнитогорск.