Каталог книг

Отсутствует Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель

Перейти в магазин

Сравнить цены

Категория: Прочее (Книги)

Описание

Мемуары графини Марии Эдуардовны Клейнмихель, известной представительницы «высшего света», хозяйки политического салона в Санкт-Петербурге, в котором накануне Первой мировой войны собирались политики, дипломаты, царские сановники и члены царской фамилии, открывают неизвестные страницы из жизни российской аристократии при последних Романовых. Несмотря не то что со временем издания книги прошли десятилетия, а выдержки из нее неоднократно цитировались историками и публицистами, мемуары М.Э. Клейнмихель в нашей стране ни разу не издавались полностью.

Характеристики

  • Форматы

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Осин В. Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель. Российская аристократия при последних Романовых Осин В. Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель. Российская аристократия при последних Романовых 253 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Отсутствует Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель Отсутствует Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель 139 р. litres.ru В магазин >>
. Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель . Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель 210 р. book24.ru В магазин >>
В. М. Осин Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель В. М. Осин Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель 208 р. ozon.ru В магазин >>
Е. М. Феоктистов, В. Д. Новицкий, Ф. Лир, М. Э. Клейнмихель За кулисами политики. 1848-1914гг. Е. М. Феоктистов, В. Д. Новицкий, Ф. Лир, М. Э. Клейнмихель За кулисами политики. 1848-1914гг. 823 р. ozon.ru В магазин >>
П. Бунин Иезуиты П. Бунин Иезуиты 0 р. litres.ru В магазин >>
Эвелин Энтони Орлы летают высоко Эвелин Энтони Орлы летают высоко 88 р. ozon.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Дворцовые интриги и политические авантюры

Читать онлайн "Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель" автора Осин Владимир М. - RuLit - Страница 3

Комментарии объясняют или дополняют текст: приводятся сведения об упомянутых в мемуарах законодательных учреждениях Российской империи, памятниках архитектуры, отдельных произведениях литературы, местах отдыха российской и европейской знати, раскрываются некоторые характерные для эпохи понятия (масонство, декадентство и др.) и т. п. Так, если в тексте приводится в качестве сравнения история с колье Марии-Антуанетты, в комментариях разъясняется ее суть.

Важная роль при подготовке издания отведена именному аннотированному списку, в котором представлены основные упомянутые в мемуарах персоналии. Иногда это короткие отдельные рассказы о выдающихся людях эпохи, исторических персонажах. Привести сведения ко всем упомянутым в книге именам оказалось невозможно, да и нет необходимости, так как о многих из них подробно рассказано автором или это малоизвестные люди. Упомянутое в книге множество имен как лиц знаменитых, так и не известных современному читателю, с одной стороны, свидетельствует о весьма широком круге общения графини, а с другой — о стремлении увековечить их, возможно, считая, незаслуженно забытыми.

Отдельно следует сказать об особенностях передачи текста мемуаров. В эмигрантском издании имеется множество опечаток, орфографических ошибок, которые устранены составителем, а текст передан в соответствии с современными правилами орфографии и публикации исторических документов с сохранением стилистических особенностей произведения.

Исторический очерк «М. Э. Клейнмихель и ее эпоха» знакомит читателя с самой мемуаристкой, ее окружением, временем, в которое происходили описанные события. В нем достаточно подробно показаны такие исторические персонажи, как свекор мемуаристки граф П. А. Клейнмихель — известный сановник времен Николая I, выдвинувшийся благодаря протекции небезызвестного графа А. А. Аракчеева, брат графини генерал Ф. Э. Келлер, герой Шипки и Русско-японской войны, но прежде всего три российских императора: Александр II, Александр III и Николай II. В очерке сделана попытка восполнить пробелы в описании эпохи, сделанном графиней М. Э. Клейнмихель.

В приложении к тексту помещены выдержки из дневника гофмейстерины императрицы Александры Федоровны княгини Е. А. Нарышкиной о нахождении под арестом семьи Николая II в Царскосельском Александровском дворце (март — август 1917 г.), в которых последний русский царь и члены его семьи показаны в один из драматических периодов своей жизни и истории нашей страны.

М. Э. Клейнмихель и ее эпоха

Графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель (в девичестве Келлер) принадлежала к русскому графскому роду, происходившему от швейцарского уроженца Фридриха-Генриха Келлера (родился в 1732 г.), бывшего полковника австрийской службы. Один из его внуков — Людвиг-Христофор (умер в 1837 г.) — был прусским посланником в Санкт-Петербурге и Вене и получил графский титул в Пруссии.

Семейное предание повествует, что прадед графини, служивший при дворе Екатерины II, устроил бал в ее честь, на котором присутствовала находившаяся «на сносях» его супруга, родившая в ту же ночь сына. Крестной матерью новорожденного стала сама императрица. Ребенок вырос, принял российское подданство и стал родоначальником русской ветви этого рода. Рано начав военную карьеру, он вступил в гвардейский Гусарский полк, был участником Отечественной войны 1812 г. и отличился в Бородинском сражении, за что был награжден Георгиевским крестом.

Его сын Эдуард Федорович Келлер родился в 1819 г., свою юность провел в Петербурге, где жил в доме у тетки (сестры отца), там же окончил гимназию и университет. Его служебная карьера складывалась весьма удачно. В неполные тридцать лет был назначен губернатором в Житомире, а вскоре стал минским губернатором. В Минске в середине 1850-х гг. он принимал посетившего тогда западные губернии императора Александра II, который останавливался на несколько дней в его доме. Уже в то время граф Келлер имел обширные связи в столице, поддерживал деловые и дружеские отношения с влиятельными лицами, одним из которых был П. А. Валуев — известный государственный деятель, директор департамента Министерства государственных имуществ, ставший впоследствии министром внутренних дел, председателем Кабинета министров и являвшимся доверенным лицом Александра II. Не исключено, что эти связи помогли Э. Ф. Келлеру стать тайным советником и сенатором уже в 1863 г. Назначенный руководителем первого административного департамента, он вместе с семьей переехал в столицу, где в дальнейшем и проходила его служба. До последних своих дней он был окружен любовью и заботой родных, прожив долгую и достаточно спокойную жизнь. Ему не суждено было стать свидетелем крупных потрясений — смерти любимого сына, погибшего в одном из сражений Русско-японской войны, и Первой русской революции 1905–1907 гг. Он скончался в 1903 г.

Источник:

www.rulit.me

Мое бегство из Советской России

Мое бегство из Советской России

Мое бегство из Советской России

В конце 1918 года жизнь в Петрограде стала настолько невыносимой, что я начала искать возможности покинуть Совдепию. Большевистское правительство опубликовало условия, необходимые для получения разрешения на отъезд, и мне казалось, что я сделаю хорошо, если исполню все необходимые формальности и требования и, конечно, тогда получу официальное разрешение.

Прежде всего я должна была обратиться в комитет для неимущих. Этот комитет был недавно учрежден, и сидевшие в нем новые господа наблюдали за буржуазией. Затем надо было обратиться в Совет рабочих депутатов, потом получить разрешение от Советов солдатских и матросских депутатов. Все это поглотило у меня много дней и денег, так как извозчики, которых тогда уже было очень немного, требовали за конец сто рублей. Я возвращалась домой необычайно усталой, чтобы на следующий день начать заново мои хлопоты. После того как я переходила из одного комиссариата в другой и была там чрезвычайно грубо принята не только комиссарами, но и стенотипистками, большей частью враждебными, нахальными, державшимися более надменно и гордо, чем председатель Комитета министров при старом режиме, более надменно даже, чем председатели Государственной Думы, которые отличались необычайной важностью!

После всего этого я достигла, как мне казалось, последнего акта: врачебного осмотра.

Все хлопотавшие о разрешении на выезд подлежали осмотру в комиссии большевистских врачей. Свидетельствам знаменитых профессоров и специалистов не придавали никакого значения. Пять дней сряду ходила я безуспешно в этот новый комиссариат, все не попадая в очередь. Нас было очень много, и я должна была приучаться к терпению, так необходимому теперь тем несчастным, которые переживают в России эру свободы. В тесных комнатах был спертый, удушливый, вероятно, полный всевозможных бацилл воздух, нередко выносились оттуда тяжелые, заразные болезни. На малейший вопрос большевистская бюрократия отвечала руганью. Я уже совершенно пала духом, как вдруг дверь растворилась и я с пятью другими очутилась перед ареопагом из пяти советских врачей. Один «товарищ» с длинными грязными волосами, в очках на носу, выдававшем его семитское происхождение, сидевший за отдельным столом, очевидно комиссар, сказал нам резким тоном: «Раздевайтесь!», как будто мы были новобранцами. Мы расстегнули наши платья, и каждую из нас стал свидетельствовать отдельный врач: смотрели пульс, выслушивали сердце, выстукивали. Должна отдать справедливость всем свидетельствовавшим нас пяти врачам — они выказали по отношению к нам большое сочувствие и, видимо, тяготились навязанной им ролью. Они выслушивали нас очень добросовестно, но комиссар все время их подгонял. Врач нашел у меня всевозможные болезни, даже такие, о которых я бы боялась подумать, и дал мне в этом свидетельство, по которому мне оставалось жить еще только несколько месяцев. Несмотря на это, я ушла от него в почти радостном настроении — несомненно, я получу разрешение на отъезд!

На следующий день отправилась я в Комиссариат по иностранным делам. После долгого ожидания и толкания в густой толпе народа меня, наконец, принял комиссар по иностранным делам[109], молодой грузин Лоркипанидзе, человек атлетического сложения. Он сухо сказал мне, что просмотрит мои бумаги. Этот Лоркипанидзе несколько дней тому назад нанес удар кулаком в грудь княгине Палей, обратившейся к нему по какому-то делу. Это были новые приемы русской дипломатии: вместо осторожных, обдуманных фраз дипломатов — удар кулаком, способ короткий, ясный и не допускающий никаких недоразумений.

Несколько дней спустя в 7 ч. вечера красноармеец принес мне бумажонку, на которой был нацарапан приказ явиться к Урицкому на Гороховую для получения паспорта. Урицкий был председателем чего-то вроде «Comite de salut public»[110]. Имя его заставляло нас дрожать так же, как несчастной памяти французских аристократов имя Фукье Тенвиля. Несмотря на это, я обрадовалась этой бумажонке, так как в ней было ясно сказано, что меня призывали для того, чтобы вручить мне паспорта. Меня все-таки встревожило одно обстоятельство: я должна была, как гласила полученная мной бумажка, быть в 12 часов дня, а получила это приглашение только в 7 часов вечера того же дня. Это произошло не по моей вине, но так как у нас пользуются всяким поводом для обвинения высших, это опоздание меня очень встревожило. Долго до назначенного времени отправилась я на следующий день на Гороховую, но она была закрыта для публики, много красноармейцев оцепило здание, где жил Урицкий.

Урицкий был убит. Никто не сожалел об этом более, чем я, так как я сразу поняла, что террор станет все усиливаться и моя поездка за границу может не состояться. На следующий день были арестованы наши друзья, князь и княгиня Меликовы, оттого что убийца Урицкого, социал-революционер, студент-еврей Каннегиссер, как-то случайно заходил в дом, где они жили. Я сама видела, как взвод солдат вел в тюрьму толпу женщин, среди которых я узнала несчастную княгиню Меликову, несшую в руках сверток со своим бельем. Несколько дней спустя мне повстречалась другая группа арестованных, среди которых я увидела наших частых партнеров в бридж полковника графа Лорис-Меликова и генерала графа Татищева, жена которого, дочь обер-гофмейстера Нарышкина, шла с плачем за этим печальным шествием. Вскоре после этого граф Татищев был расстрелян, что касается графа Лорис-Меликова, то, как говорят, он поныне томится в одной из московских тюрем. Мгновение я думала, что настал мой последний час, как оба они, узнав меня, приостановились на мгновение, позвали меня по имени и громко воскликнули: «Ведут в тюрьму, сделайте все для нашего освобождения!» Солдаты погрозили мне прикладами, но, спеша, прошли далее. Это произошло в двух шагах от моей квартиры на Миллионной. Я поспешила в датское посольство, где жил наш ангел-утешитель, добрые дела которого перечислить невозможно, госпожа Скавениус, и ее супруг тотчас же предпринял необходимые шаги для того, чтобы попробовать спасти этих несчастных.

Неделю спустя решилась я снова с имеющейся у меня бумажонкой отправиться узнать о моей судьбе. После многих усилий и расспросов в различных местах добилась я, наконец, права стать в очередь с остальными, причем мне сказали, что когда очередь дойдет до меня, я буду принята помощником Урицкого товарищем Иоселевичем. Меня повели в зал, где я часто играла в бридж у княгини Оболенской. Этот когда-то элегантный зал, в котором собирался цвет петербургского общества, был обращен теперь в клоаку, паркет был так заплеван, что нельзя было найти места, куда поставить ногу. Запыленная, разбитая мебель являлась верным символом теперешней России. Единственный свидетель прошлого — старый, голодный курьер узнал меня и прошептал горестно: «Что за время, Боже мой, что за время!»

В течение многих часов ожидания, проведенных мной с другими, относившимися крайне подозрительно друг к другу, я видела много арестованных, окруженных красноармейцами, проводившими их через зал и награждавшими их толчками и ударами прикладов. Я не знала, откуда шли эти люди и куда их вели. Я была поражена, почти не видя среди них интеллигенции. Это были все люди из народа: преимущественно кухарки, разносчики, крестьяне. Шум стоял ужасный, так как все они одновременно кричали, отвечая руганью на расточаемые им пинки. Я могла себе объяснить этот арест простонародия лишь доносами, очень любимыми и поощряемыми советским правительством. Так, ссора между двумя извозчиками или торговками, кончавшаяся раньше по большей части только бранью, теперь обыкновенно кончалась доносом. Иногда оба ссорившиеся доносили друг на друга и оба бывали арестованы или освобождены, часто же и расстреляны — это зависело от случая и счастья. Наконец спустя четыре часа подошел ко мне красноармеец и сказал: «Теперь Ваша очередь. Товарищ Иоселевич Вас примет». Мне было известно, что Иоселевич имел на своей совести несколько тысяч смертных приговоров, и я не могла побороть в себе волнения при мысли, что я сейчас увижу эту жестокую личность.

Я вошла в так хорошо мне знакомый бывший кабинет княгини Оболенской. За письменным столом сидел худощавый юноша в синей шелковой рубашке, перетянутой кожаным поясом. Он сидел ко мне спиной и рылся в каких-то бумагах. Я узнала свои прошение и свидетельство. Он повернулся ко мне лицом, и я увидела молодого, довольно красивого еврея, лет 17–18, с умным, циничным лицом. Впоследствии я узнала, что ему было 20 лет. Не успела я подумать над тем, что у большевиков состоят на службе едва ли не мальчики, как, развалившись в кресле, юноша указал мне величественным жестом — сесть возле него.

— Вы — бывшая графиня Клейнмихель? — спросил он меня.

— Да, — ответила я, — а Вы кто такой?

— Я — товарищ Иоселевич. С какой целью хотите Вы ехать за границу? — продолжал он.

— Все причины обозначены в моем прошении, находящемся у Вас в руках. С 1913 года я не имела возможности провести за границей лечение, в котором я очень нуждаюсь.

— Сколько Вам лет?

— Как Вам легко убедиться по моему метрическому свидетельству, мне 72 года.

Он некрасиво засмеялся: — Как, Вам 72 года и Вы все еще хотите жить? Вы уже и так живете на этом свете лишние два года. Стыдно для женщины желать жить долее 70 лет.

Ничего не отвечая, я встала и направилась к дверям. Он меня окликнул:

— Не хотите ли еще присесть на минуту, я хочу сделать Вам одно предложение: есть для Вас возможность получить столь желаемый Вами паспорт.

— Каким образом? — спросила я. — Мне кажется, я все исполнила, что потребовало ваше правительство.

— Сообщите мне адрес госпожи Вырубовой, подруги царицы; как нам известно, она прячется здесь, в Петрограде, и мы ее никак не можем отыскать, и тогда я Вам обещаю не препятствовать вашему отъезду и Вы немедленно получите паспорт. Это единственное средство для Вас, если Вы желаете уехать.

— Яне намерена покупать мой паспорт ценой такой низости, — ответила я и, встав, пошла, не оглядываясь, к двери.

— Низость, что за громкие слова, — сказал он. — Вы должны знать, что все Ваши знакомые купили себе паспорта такой ценой.

— Я не хочу этому верить, — ответила я, — и во всяком случае, я не желаю увеличивать их числа.

— Как Вам угодно, Вырубову мы найдем и без Вас, но если с Вами случится какая-либо неприятность — пеняйте на себя, я Вас предупредил. У нас найдется для Вас место, — возразил он мне. Еще поныне звучит в моих ушах его звенящий угрозой голос.

Покинув этот очаг слез, я направилась в шведское посольство отыскать барона фон Коскула и передать ему обо всем происшедшем. Я его просила предупредить госпожу Вырубову о грозящей ей опасности.

Несколько дней спустя из Швеции возвратился генерал Брандстрем и сказал мне, что он попробует вырвать меня из рук большевиков. Две недели спустя его хлопоты увенчались успехом: канцелярский служащий, господин Дундберг, принес мне мой подписанный страшным Иоселевичем паспорт. В тот же день я на маленьком шведском пароходе покинула Россию с тем, чтобы ее, вероятно, уже более никогда не увидеть. Иоселевич, не предвидя, что я в тот же день уеду, вечером того же дня направил ко мне отряд красноармейцев с тем, чтобы меня арестовать и посадить в тюрьму, где я ввиду моих лет и слабого здоровья кончила бы скоро мои земные дни. Это рассказала мне моя секретарша мисс Плинке. Несколько месяцев спустя она тогда после моего отъезда хотела привести в порядок все мои бумаги и лишь благодаря тому, что она англичанка, избежала ареста.

Тетка моя, мой племянник граф Александр Келлер и его прелестная маленькая жена бежали через Финляндию за месяц до моего отъезда. Их также хотели в день отъезда арестовать. Когда красноармейцы не нашли их дома, они разгромили всю квартиру. Они были так озлоблены, найдя клетку пустой, что поднялись этажом выше, где застали старого артиллерийского генерала Щербова-Нефедовича, жившего с тремя сыновьями, из которых двое были женаты, и арестовали всю семью. Неделю спустя генерал и его три сына были расстреляны. Это были искупительные жертвы за убийство Урицкого.

Похожие главы из других книг 5. ВООРУЖЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. ПОМОЩЬ СОВЕТСКОЙ РОССИИ

5. ВООРУЖЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. ПОМОЩЬ СОВЕТСКОЙ РОССИИ Поздней весенней ночью 1920 года Васил Каравасилев после очередного партийного собрания сообщил мне доверительно:— Приехал товарищ из Софии. Привез новые установки. Жду тебя в полночь, но смотри, чтобы тебя никто не

Часть вторая В СОВЕТСКОЙ РОССИИ. СВЯЩЕННЫЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ ДОЛГ

Часть вторая В СОВЕТСКОЙ РОССИИ. СВЯЩЕННЫЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ

Письма моей жены из Советской России 56*

Письма моей жены из Советской России 56* Когда я отправился в Германию в июне, я слышал, что моя жена жива. Я послал ей деньги с надежным человеком, а в сентябре мне сказали, что деньги ей передать не удалось. В октябре появилась возможность переправить ее в Финляндию. Дни шли,

ГЛАВА 36. Положение детей в Советской России ГЛАВА 37. "Свобода" печати в Советской России Глава 4 Гастроли по Советской России

Глава 4 Гастроли по Советской России После того, как Есенин ушел из ее жизни, Айседора находила успокоение в школе. Она давала уроки детям, много читала и даже начинала подумывать о написании мемуаров. В то же время ей приходилось много ездить с выступлениями по городам

Часть вторая. Первый аэропорт советской России

Часть вторая. Первый аэропорт советской России 1. Зарайск-Москва Зарайск начала 20-х годов с "птичьего полета".Как часто я видел с воздуха Зарайск! Я никогда не был в Зарайске, но каждый раз, разглядывая его сверху, улыбался в душе его удивительно поэтичному, как мне

АЙСЕДОРА ДУНКАН В СОВЕТСКОЙ РОССИИ

АЙСЕДОРА ДУНКАН В СОВЕТСКОЙ РОССИИ Посещение Айседорой Дункан Советской России в начале двадцатых годов нашего века было одним из немногочисленных «красочных» эпизодов на серо-тусклом и, в сущности, трагическом фоне тогдашней московской жизни, голодной, холодной и

АЙСЕДОРА ДУНКАН В СОВЕТСКОЙ РОССИИ

АЙСЕДОРА ДУНКАН В СОВЕТСКОЙ РОССИИ Печатается по тексту газетной публикации: «Русская мысль», 1962, 17 марта. В оригинале обозначение рубрики: «Из прошлого».[126] В этом доме (Пречистенка, 20) ныне находится Управление по обслуживанию дипломатического корпуса.[127] В литературе о

Часть I. Из царской России в царство советской физики

Часть I. Из царской России в царство советской физики

Январь и февраль 1920 года в Советской России

Январь и февраль 1920 года в Советской России По дороге в Москву 2 января 1920 года латвийская делегация выехала в Москву для ведения мирных переговоров с большевиками, с ней отправился и я. Главной целью было найти семью. Это мое личное дело, делегация же, ехавшая под флагом

Снова в Советской России

Снова в Советской России Как только я приехал в Ригу, кабинет министров утвердил меня в должности председателя латвийской реэвакуационной комиссии в Москве. Все заводы, банки, торговые фирмы, склады – все было во время войны увезено в Россию. Это громадное имущество надо

Правда о Советской России

Правда о Советской России В июле 1920 года Артем принимал участие в работе II конгресса Коммунистического Интернационала, на котором с докладом выступал В. И. Ленин.После окончания конгресса во главе делегации советских профсоюзов Артем выехал в Англию. Это был ответный

Русская Церковь за рубежами Советской России (1921–1923)

Русская Церковь за рубежами Советской России (1921–1923) Наряду с тяжелыми обстоятельствами церковной жизни в России святителю Тихону пришлось решать многочисленные проблемы, связанные с русской эмиграцией: после революции и Гражданской войны тысячи людей были вынуждены

Положение Церкви в советской России

Положение Церкви в советской России К моменту ареста Патриарха большевики не только достаточно травили его в печати по делу изъятия церковных ценностей, но подобрали в Петрограде, а потом в Москве священников и одного-двух епископов, которые и возглавили Церковь тотчас

Часть III. В РОССИИ СОВЕТСКОЙ

Часть III. В РОССИИ СОВЕТСКОЙ Голод 1921–1922 гг Мы шли пешком, побираясь у крестьян, по селам, хуторам, поселкам. На Знаменке попали в облаву. Двоим удалось бежать, меня и приятеля забрали. Сидели в мокром, темном подвале. Следователь говорил плохо по-русски, караул — китайцы.

Источник:

biography.wikireading.ru

Книга: Дворцовые интриги и политические авантюры

В. Осин: Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель Аннотация к книге "Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель"

Мемуары графини Марии Эдуардовны Клейнмихель, известной представительницы "высшего света", хозяйки политического салона в Санкт-Петербурге, в котором накануне Первой мировой войны собирались политики, дипломаты, царские сановники и члены царской фамилии, открывают неизвестные страницы из жизни российской аристократии при последних Романовых. Несмотря не то что со временем издания книги прошли десятилетия, а выдержки из нее неоднократно цитировались историками и публицистами, мемуары М.Э. Клейнмихель в нашей стране ни разу не издавались полностью.

Прилагаю несколько фотографий

Если вы обнаружили ошибку в описании книги "Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель" (автор Осин В. М.) , пишите об этом в сообщении об ошибке. Спасибо!

Источник:

www.labirint.ru

Книга Дворцовые интриги и политические авантюры

Отсутствует Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель
  • КНИЖНЫЕ ПОЛКИ
    • АНЕКДОТЫ
    • ДЕЛОВЫЕ КНИГИ
    • ДЕТЕКТИВЫ
    • ДЛЯ ДЕТЕЙ
    • ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ
    • ДОМ И СЕМЬЯ
    • ДРАМАТУРГИЯ
    • ИСТОРИЯ
    • КЛАССИКА
    • КОМПЬЮТЕРЫ
    • ЛЮБОВНЫЙ
    • МЕДИЦИНА
    • ОБРАЗОВАНИЕ
    • ПОЛИТИКА
    • ПОЭЗИЯ
    • ПРИКЛЮЧЕНИЯ
    • ПРОЗА
    • ПСИХОЛОГИЯ
    • РЕЛИГИЯ
    • СПРАВОЧНИКИ
    • ФАНТАСТИКА
    • ФИЛОСОФИЯ
    • ЭНЦИКЛОПЕДИИ
    • ЮМОР
    • ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
    • ЯЗЫКОЗНАНИЕ
    • СЕРИИ И САГИ
    • ВСЕ АВТОРЫ
  • СЕГОДНЯ НА ПОРТАЛЕ
    • НОВОСТИ
    • СОННИК
    • ФОРУМЫ И

      Роман сестры моей бабушки

      У бабушки моей была сестра графиня Эвелина Ганская, урожденная графиня Ржевусская, которая, будучи очень молодой, вышла замуж за старого графа Ганского. Он был одним из самых богатых помещиков Волынской губернии и владельцем знаменитого замка Верховня 12

      В XVIII–XIX вв. имение Верховня принадлежало шляхетскому роду Ганских. Именно при Ганских в Верховне строится дворец в стиле ампир и закладывается пейзажный парк, сохранившиеся до настоящего времени. В настоящее время село Верховня находится в Ружинском районе Житомирской области на Украине.

      [Закрыть] , который считался образцовым произведением архитектуры. Граф, очень ревновавший свою жену, запер ее в эту золотую клетку, где, хотя окруженной всевозможной роскошью, какую могут дать большие деньги, ей совершенно недоставало подходящего для нее общества, так как она видала вокруг себя лишь своих подчиненных (компаньонок, капелланов, библиотекарей и т. д.) и изнемогала от скуки.

      В то время ее любимым писателем был Бальзак. Сестра моей бабушки, чрезвычайно начитанная – ведь чтение было ее единственным развлечением, – с истинным вдохновением поглощала произведения Бальзака и задумала вступить с ним в переписку. Ее старый муж не препятствовал этому литературному развлечению и видел в этом кокетстве ума, да я сказала бы, в этой рассудочной любви к незнакомому лично человеку, которого она не должна была увидеть, средство отвлечения от какой-либо менее идеальной любви, которую более опасный, реальный соперник мог бы вызвать в ее сердце. Он только поставил условием, чтобы письма его жены не были подписаны ее именем и чтобы Бальзак не узнал, кто она такая. Раз в неделю лакей отправлял письмо Бальзаку и доставлял ответ, приходивший в Бердичев на условное имя до востребования. Эта переписка продолжалась много лет – точно не могу определить их числа. Я только знаю, что многие из этих писем фигурируют в романах Бальзака, как, например, в романах «Лилия долины» и «Урзула Мируэ» 13

      Роман «Лилия долины» начал печататься в журнале «Ревю де Пари» в ноябре – декабре месяце 1835 г., а в июне 1836 г. вышел отдельной книгой. Он написан в жанре романа-исповеди, где Бальзак с присущим ему умением точно и глубоко раскрывает закономерности общественной и социальной жизни. Роман «Урзула Мируэ» входит в «Этюды о нравах» («Сцены провинциальной жизни»), он был предложен Бальзаком главному редактору газеты «Мессаже» Дюранжелю в июне 1840 г. и впервые был опубликован в этой газете 25 августа – 23 сентября 1841 г.

      Проходили годы. Старый супруг тяжело заболел; с ним случилось несколько ударов, приведших его к полному параличу. Поехали в Петербург для консультации с лучшими авторитетами, которые посоветовали австрийский курорт, и графиня вместе с бедным парализованным и их восьмилетней дочерью уехали в Вену. Однажды сидела она возле своего неподвижно лежавшего в кресле, утратившего уже дар слова супруга, жизнь которого проявлялась лишь в живом, колющем взгляде, как вдруг она услыхала крик; это был голос ее ребенка. Она бросилась по направлению крика и увидела, что маленькая Анна, игравшая с обручем, упала в бассейн фонтана. Прохожий бросился вслед за ней и спас дрожащее от холода и страха дитя, передал его матери и представился, это был Бальзак!

      Здесь начинается роман, который с этой минуты перестает быть чисто рассудочным, роман на глазах парализованного, который мог только взглядами выражать свой протест. Бальзак стал неразлучен с супружеской четой, сопутствовал ей в Петербург, где перед возвращением на Украину они задержались на продолжительное время. Бальзак хлопотал об аудиенции у императора Николая I, в которой ему тем не менее было отказано, а общество, восторгавшееся его книгами, было по отношению к нему чрезвычайно сдержанно. Это было в то время, как он произнес свою известную фразу: «Я получаю пощечину, предназначенную Кустину». Граф Кустин был год назад чрезвычайно тепло принят в Петербурге при дворе и в обществе и издал книгу, в которой весьма нелестно, между прочим, отозвался о Бальзаке.

      Николай I сказал: «Я ничего о нем больше знать не хочу», и все двери оказались для Бальзака закрытыми.

      Из Петербурга Ганские все время в сопровождении Бальзака уехали в свое поместье, где сестра бабушки моей вскоре потеряла своего мужа и вышла замуж за своего полубога. Эта связь была тем не менее кратковременной. Они уехали в Париж, где она купила себе большой дом, но год спустя Бальзак в нем же умер. Улица поныне носит его имя.

      Я часто затем видела сестру моей бабушки в ее доме, который походил на полный благоговения памятник Бальзаку. Она жила там со своей единственной дочерью и ее супругом графом Георгием Мнишек, последним потомком рода Мнишек, к которому принадлежала и знаменитая Марина Мнишек, вышедшая замуж за Лжедмитрия. Оба брата Георгий и Леон Мнишек были владельцами Вшиневцов, где Лжедмитрий сочетался браком с Мариной (я была там ребенком и помню еще и теперь золотой экипаж молодоженов). Супруга Леона Мнишек урожденная Потоцкая была владелицей Ливадийского дворца, находящегося в Крыму и впоследствии проданного ею Александру II. В этой царской резиденции умер Александр III.

      Я вспоминаю теперь о едва ли не единственном стихотворении, написанном Бальзаком в шутку своей жене, стихотворении, часто цитируемом в нашей семье. Прошло более 50 лет с тех пор, как я его слышала, и могу привести его лишь в выдержках, и если в нем встречаются ошибки в стихосложении, то это, вероятно, более моя вина, чем Бальзака:

      Уйти, и навсегда остаться,

      Пообещать и обмануть,

      Влюбленной накануне быть, и вдруг расстаться,

      И двери для любови новой распахнуть.

      Прослыть графиней и простушкой быть

      Про греческий и про латынь забыть

      Пленять красою тела, просто жить,

      Россини мальчишкой глупым обозвать

      И только мазурку Шопена музы2кой считать.

      Не тот ли это полонез фривольный

      Что моден ныне в столице французской – танец залетный

      Неискренний и ветренный, как птица перелетная,

      Что всюду ищет близких берегов да жизни вольной

      Чтоб свить гнездо под сенью дубрав

      И первородному греху предаться, волю страсти дав.

      Ведь Ева, человечества мать, за Адамом пошла

      Но вот беда: француженкой она была

      Ах, если бы полячкой Ева быть смогла

      Другая бы судьба всех нас ждала,

      И как бы было мило:

      Она бы яблочко то сорвала,

      Но никогда бы не вкусила..

      Если я сказала, что это стихотворение было едва ли не единственным стихотворением Бальзака, то я ошиблась. Помню, в 1857 г. я часто видела мою тетю, лежащей в кресле под прекрасным портретом работы Бакиарелли, знаменитого итальянского художника, бывшего при дворе короля Станислава Августа. Портрет этот изображал отца моей тетки, графа Адама Ржевусского – польского посланника при Саксонском дворе «красавца Ржевусского», как его называли в мемуарах того времени. Его двоюродный брат Северин Ржевусский вместе с Потоцким и Браницким подписали договор в Тарговицах 14

      14 мая 1792 г. акт, разработанный в Петербурге под наблюдением Екатерины II, был опубликован в местечке Тарговица в момент вторжения царских войск в Польшу и содействовал второму разделу (1793) Речи Посполитой между Российской империей и Пруссией. Тарговицкая конфедерация вошла в историю Польши как символ национальной измены. Союз польских магнатов во главе с К. Браницким, С. Жевуским и Щ. Потоцким имел целью ликвидировать с помощью царизма прогрессивные реформы, проведенные четырехлетним сеймом (1788–1792) в Речи Посполитой.

      [Закрыть] , по которому Польша перешла к России.

      Я видала у моей тетки старую, поблекшую гравюру, изображавшую его. Эта гравюра была ее первым подарком Бальзаку после их встречи в Шербруне, и на ней я видела следующее рукою Бальзака написанное четверостишие:

      Как мне мил тот портрет в серой дымке

      Как он много он душе твердит, как держит в своей власти

      Мне люди молвят: Счастье – тень, ведь счастье миг

      Но я отвечу: Из тени рождается счастье…

      Три современные леди Годивы

      Моя бабушка и жена Бальзака имели еще третью сестру, состоявшую в первом браке за графом Собанским. От этого брака происходит княгиня Сапега. Ввиду того что сестра моей бабушки очень рано овдовела, она вышла замуж за полковника Чирковича, вице-губернатора Крыма. После его смерти уже пятидесяти лет она вступила в третий раз в брак с писателем Жюлем Лакруа, братом библиофила Якова, составившего, между прочим, жизнеописание Николая I.

      В 20-х годах сестра моей бабушки вместе со своим вторым мужем жила в Крыму. Она была необычайно красива. Генерал-губернатор всего юга России граф де Вит страстно в нее влюбился, и она на этом основании в течение многих лет разыгрывала роль вице-королевы Крыма.

      Княгиня Воронцова, урожденная княжна Браницкая, и госпожа Нарышкина, урожденная Потоцкая, обе необычайные красавицы, были ее близкими и неразлучными подругами. В хронике тогдашних дней сообщаются совершенно фантастические сведения об этих трех дамах. Между прочим, эти современные леди Годивы, как рассказывают, в ясную лунную ночь совершили поездку верхом в костюмах Евы до ее грехопадения. В английской балладе говорится, что тот любопытный, который посмел взглянуть на леди Годиву, ослеп. Такая кара не постигла тех многих любопытствующих в Крыму, когда мимо них проскочила галопом эта ночная кавалькада. Еще слыхала я о них в моей юности следующее: эти три дамы сходились изредка с какой-то таинственной особой, французской эмигранткой. О религиозности и добрых делах этой особы ходили слухи по всему Крыму. Но она избегала говорить о своем прошлом; ее же прислуга тайком передавала, что она носила постоянно полосу из оленьей шкуры на теле, на груди, и что она эту полосу не снимала даже сидя в ванной. После ее смерти выяснилось, что этой оленьей шкурой она скрывала обесчестившее ее клеймо на плече, выжженное палачом. Как бы то ни было, в Крыму распространился слух, что усопшая была прославленная де Ла Мотт 15

      Графиня де Ла Мотт в XVIII в. была известна как одна из самых ловких авантюристок своего времени.

      [Закрыть] , печальная героиня истории с ожерельем королевы. Она обитала в зеленом доме, в Кореизе, поместье князя Юсупова, и туристам показывают ее гробницу в Старом Крыму.

      Веве в 1868–1869 гг

      В 1868–1869 годах была я вместе с великой княгиней, супругой великого князя Константина, в Монтрэ. В то время великие княгини путешествовали не так часто, как теперь. Каждое пребывание их за границей считалось большим событием, о нем писалось в газетах, как будто это представляло общий интерес. Высокие путешественники были окружены большою роскошью, ездили в сопровождении большой свиты, швыряли деньгами. Гофмаршалом, назначенным для сопровождения великой княгини, был финляндский адмирал, барон Бойе; кроме того, ее сопровождал врач, доктор Михайлов, и пианист Кюндигер. Великая княгиня везла с собою собственный рояль, так как ни на каком другом играть не хотела. Можно себе представить удивление, вызываемое на каждом вокзале этим громоздким предметом. Для прислуживания ей сопутствовали 15 человек, 4 горничные, из которых главная носила название камер-дамы, что равнялось почти фрейлине; она была вдовой лейтенанта. Затем следовали массажистка, камердинер-парикмахер, камердинер – хранитель драгоценностей, два лакея и кавказец, унтер-офицер – полуслуга-полувоспитатель юного великого князя. У барона Бойе был свой собственный камердинер. Баронессу Роткирх, подругу великой княгини, сопровождала так же, как и меня, собственная камер-дама.

      К особам, часто бывавшим в Монтрэ в вилле «Ришелье» у великой княгини, принадлежал Дон Карлос, претендент на испанский престол. Он жил со своей многочисленной свитой на соседней вилле. Свита его состояла из испанских легитимистов под названием «Blancs d’Espagne».

      Дон Карлос был тогда очень красив, тип романтического авантюриста. Часто проезжал он мимо нас на своем прекрасном белом коне в черном плаще, в красном так идущем к смуглому цвету его лица баскийском берете. Он был обыкновенно окружен многими своими единомышленниками, из которых мне были знакомы его капеллан и учитель фехтования.

      Принц Вильгельм Прусский, ставший впоследствии императором Вильгельмом II, и его брат Генрих также провели осень вместе со своим воспитателем Гинппетером и его женой в Кларансе. Они иногда посещали великую княгиню (которую называли «тетя Санни») и ее двоюродного брата Вячеслава, но ввиду того, что великая княгиня была более развитой и успевавшей в науках, чем они, отношения между детьми не были никогда близкими. Принц Вильгельм был очень живым мальчиком, остроумным, всегда готовым на веселую шутку, самоуверенным. Принц Генрих в противоположность ему был скромен, застенчив и держался всегда в тени. В Hotel Monnet в Веве было много русских, между прочим, князь Андрей Трубецкой с супругой, урожденной Смирновой, граф и графиня Шуваловы с детьми, с которыми я часто сходилась; старшая дочь вышла замуж за князя Долгорукова, впоследствии ставшего обер-гофмаршалом двора. Вторая дочь повенчалась с казацким офицером Орловым, сын которого Иван Орлов в начале революции жестоким образом был убит казаками. Третья дочь София стала женою графа Бенкендорфа, последнего посла в Лондоне. Маленькая Миньона, общая любимица, вышедшая впоследствии замуж за графа Андрея Бобринского, была тогда очаровательной шестилетней девочкой.

      Большим наслаждением было для меня также общение с княгиней Бирон, урожденной княжной Мещерской. Она была чрезвычайно добра ко мне и постоянно приглашала меня к себе. Великая княгиня, супруга великого князя Константина была очень дружна с княгиней Бирон, часто с нею видалась и радовалась ее хорошему отношению ко мне.

      Я была тогда вся под впечатлением обратившего на себя внимание русского романа Лажечникова «Ледяной дом», в котором описывалось соперничество двух государственных деятелей того времени – чужестранца Бирона и национального героя Волынского. Я теперь не думаю, чтобы Иоанн Эрнст Бирон был более жесток, чем его современники. Он был дитя своего времени, а это было жестокое время. Если костры священной инквизиции пылали во всех городах Испании и Италии, если после столетий культуры в Нюрнберге железная дева пробуравливала объятиями своих соотечественников, если прекрасная Франция и веселая Англия управлялись ужасными судами, мудрено ли, что Россия, отставшая на много лет, применяла кнут, семихвостку и четвертование? Но тогда я возмущалась Бироном. Я читала, как он желавших его предать украинских делегатов (посланных) велел обратить в ледяные статуи. Их обливали водой в морозную январскую ночь, пока они не обратились в ледяные глыбы. Это контраст к факелам Нерона. Я была в ужасе от этих описаний и представляла ceбе потомка Иоанна Эрнста Бирона, этого ужасного фаворита императрицы Анны Иоанновны, грубым, жестоким ребенком, и я была почти разочарована при виде маленького Бирона, этого благовоспитанного нежного мальчика в черном бархатном костюме с мягкими чертами симпатичного лица, со всей его изящной внешностью. Он был чрезвычайно привязан к своей матери, был очень хорошо воспитан и приветлив со всеми. Я не могла никак себе представить, что это – отпрыск человека, тиранизировавшего всю Россию, украинцев и жителей Дона. Я была уверена, что этот лоск был только внешним и что я скоро наткнусь на черты варвара. Весь двор великой княгини знал об этих моих предположениях, и когда я возвращалась от Биронов, меня обыкновенно встречали одними и теми же вопросами: «Ну как на этот раз с великими психологическими наблюдениями? Укусил ли кого-нибудь молодой Бирон, вставил ли кому-нибудь булавки в сиденье или выколол глаза кошке? Какую жестокость он совершил?» И каждый раз я должна была признаваться, что юный Бирон не совершал ничего противоречащего его хорошему воспитанию, и великая княгиня, очень его любившая, ставила его постоянно в пример своему сыну Вячеславу, которого его дядька, унтер-офицер, кавказец, конечно, не мог научить утонченным манерам.

      53 года прошло с того времени, как я предавалась этим моим психологическим наблюдениям. Между тем за это время я часто в жизни встречалась с принцем Бироном, видела его юношей, зрелым мужчиной и всегда встречала в нем те же черты, которые я замечала у него в детстве: его вежливость, приветливость, доброту. Я имела также случай познакомиться с его женой и испытать на себе обаяние ее личности. Вторая жена принца Бирона была урожденной Жанкур, дочерью маркиза де Жанкура, одного из благороднейших людей Франции. Его супруга, приветливая маркиза де Жанкур, была одной из самых замечательных женщин Франции, и ее салон в течение 25 лет считался необычайно изысканным.

      Что касается воспитания маленького великого князя, то его несчастный воспитатель во время нашего пребывания в Лейпциге так напился в трактире, что студенты принесли его бездыханное тело в ярмарочный барак, где они его показывали за деньги, сделав надпись: «Казак и Олень» (к несчастью, он был в национальном костюме). В этом виде нашел его барон Густав фон Герсдорф, камергер короля Саксонского, прикомандированный к особе великой княгини.

      По поводу Густава фон Герсдорфа вспомнилось мне маленькое происшествие, вызванное юным Вячеславом при саксонском дворе. Великая княгиня гостила несколько дней в Дрездене у короля Иоанна Саксонского (отец короля Саксонского Альберта). Перед завтраком мы все собрались в одном из залов. Маленький восьмилетний великий князь спросил о чем-то фон Герсдорфа, который ему шутя ответил: «Как прикажете – ведь Вы – господин, а я – слуга Ваш», чего, конечно, умнее было бы не говорить ребенку. Собирались к столу, и юный великий князь вдруг крикнул резким голосом, указывая пальцем на фон Герсдорфа: «Мама, погляди, слуга тоже сел за стол». Все обратили изумленные взгляды на ребенка. Великая княгиня покраснела и в ужасе воскликнула: «Вячеслав, ты с ума сошел? Перестанешь ли ты говорить глупости!» «Но, мама, я ведь не говорю глупостей! Это – правда, он сам мне сказал, что он – слуга». Смущение охватило всех, и бедный фон Герсдорф стал застенчиво давать разъяснения.

      Моя первая любовь

      Отец мой был назначен сенатором Первого административного департамента, и моя мать уехала с моей сестрой и мной на зиму в Париж.

      Чаще всего мы посещали дом русского посланника в Париже барона Будберга, близкого друга и товарища моего отца. Я брала уроки танцев и стала постоянной приятельницей Мими Будберг и ее братьев Петра, Теодора и Александра. Баронесса Будберг вышла впоследствии замуж за князя Виктора Гагарина. Уроки танцев происходили попеременно то в русском посольстве, то в Тюльери 16

      Тюльери, или Тюилери (Tuileries) – дворец, существовавший в Париже на правом берегу Сены, выходивший главным своим фасадом в обширный сад того же имени.

      [Закрыть] у герцогини Тахер де Ла Пажери, муж которой был обер-гофмейстером двора. Между нашими танцорами, 16–20-летней молодежью, были многие из тех, с которыми я впоследствии встречалась в жизни. Там был Митя Бенкендорф, чья мать во втором браке была за маркизом д’Аш и жила в то время в Брюсселе. Она часто приезжала в Париж, навещать воспитывавшегося там сына. Был там также и маленький Карл Алменда, морганатический внук принца Карла Баварского, которого я впоследствии часто встречала в Петербурге как секретаря посольства. Затем там находился граф Евгений фон Валднер-Фрейдштейн, происходивший из высокопоставленной эльзасской семьи, и Александр Анпоний, мать которого была урожденной Бенкендорф. Из молодых девушек были: Нинет Агвадо, впоследствии герцогиня Монмаренси, мадемуазель де Бассано и леди Мери Гамильтон, впоследствии княгиня Монако, а ныне княгиня Фестетиц. Постоянным посетителем домов Будберг и Тахер де Ла Пажери был советник посольства граф Эбергарт фон Сольмс-Сонневальде. Сорокапятилетний, высокий, стройный блондин, он обладал изысканной внешностью, был прекрасным танцором и охотно был с нами, самыми младшими в этом обществе. Он часто со мной танцевал, что мне очень льстило, и я проводила с ним время охотнее, чем с другими вышеназванными кавалерами. При его приближении меня охватывало большое волнение, я краснела, и будбергская молодежь скоро подметила, как меня очаровал Сольмс, и не скупилась по отношению ко мне в насмешках. Однажды молодежь дошла до того, что я залилась слезами, что ее чрезвычайно испугало, и она, предоставив меня моим страданиям, начала о чем-то в уголке перешептываться. Когда граф Сольмс подошел пригласить меня на тур вальса, он заметил мои красные, опухшиe глаза и участливо спросил меня о причине моей печали. Я очень покраснела, и глаза мои снова наполнились слезами. Он, очевидно, давно заметил то впечатление, которое он на меня произвел, и это в одно и то же время и льстило, и забавляло его. Он был особенно внимателен ко мне, и я вернулась домой успокоенной и совершенно очарованной. Но всю ночь я не смыкала глаз.

      Прошли недели, уроки танцев окончились. Я продолжала тайком боготворить Сольмса, и он поддерживал мое все более разгоравшееся чувство всевозможными знаками внимания, посылал мне конфеты, приносил нам билеты в театр и, наконец, преподнес мне веер, расписанный его рукой, которым я восхищалась более, чем всеми произведениями старых и новых мастеров. Мне хочется о нем подробнее поговорить. Как младший член многочисленного семейства, старший сын которого являлся владельцем майората, вступил он офицером в конно-гвардейский полк, наделал долги и должен был бросить службу в полку. Без всяких средств уехал он в Дрезден изучать живопись, жил там чрезвычайно бедно и зарабатывал хлеб насущный писанием портретов. Когда его дядя умер, оставив ему небольшое наследство, его родственники доложили кое-что, чтобы дать ему возможность пойти по дипломатической части. Он был деловит, хорошо выглядел, и его старинное имя обеспечивало ему хорошие связи. Он скоро сделал блестящую карьеру.

      В то время в прусском посольстве в Париже работали люди высокопоставленные. Секретарями посольства в Париже были тогда принц Генрих VII фон Рейс, граф Линар и граф Гацфельд, бывший впоследствии послом в Лондоне. Все они были охотно приняты при дворе Наполеона III, и флирт императрицы с принцем Генрихом VII фон Рейсом был всем известен. Однажды, когда мы в саду посла, у Вудбергов, играли в прятки, что давало нам возможность уединяться, граф Сольмс, нежно глядя на меня, сказал: «Если бы я мог Вам предложить подходящий для Вас дом или Вы были бы богатой американкой, подобно невестам моих друзей Линара и Гацфельда, я бы просил Вашей руки. При мысли, что Вы можете выйти за другого, меня охватывает такая злоба, что я мог бы этого другого задушить. Ах, если бы я имел независимое положение, обеспеченное существование, с какой радостью я взял бы Вас себе в жены; а Вы, малютка, взяли ли Вы бы меня?»

      Когда я теперь, спустя 58 лет, вспоминаю об этом, мне кажется, что это было лишь странной фантазией с его стороны. Но тогда меня шестнадцатилетнюю влюбленную делала счастливой мысль, что он просит моей руки. Я ему ответила, что я никогда не выйду за другого, хоть бы я ждала сто лет до тех пор, пока он будет иметь хороший пост и обеспеченное положение.

      Всю ночь провела я без сна, и под утро меня осенила необыкновенно дерзкая мысль, которая может найти себе оправдание лишь в моей молодости, неопытности и обуревавших меня чувствах. Я схватила перо и написала письмо королю Вильгельму. Я часто видала короля в Вильдбаде и в Эмсе, где он несколько раз посетил мою мать. Я и теперь еще вспоминаю, несмотря на долгие, долгие годы, как билось мое сердце, когда я писала это письмо.

      Содержание его таково: «Ваше величество, преклоняясь с благоговением перед особой Вашего величества, хотела бы я напомнить Вам слова Вашего величества. Когда Вы в Вильдбаде возложили Ваши руки на мою голову, Вы сказали: “Я надеюсь, что это дитя будет счастливой”. Ваше Величество, я люблю одного из Ваших подданных, графа Эбергарта Солмса, и он меня также любит. Единственным препятствием нашему союзу, нашему счастью служит то обстоятельство, что мы оба без средств. Вчера граф мне сказал, что, если бы он имел независимое положение, он сделал бы мне официальное предложение. Ваше величество, Вам было бы так легко содействовать нашему счастью. Вы располагаете столькими местами. Назначьте его куда-нибудь, где бы он имел возможность жить совместно со мной, и разрешите мне отныне подписываться верноподданной Вашего Величества.

      Ни граф, ни мама не знают ни слова об этом письме. Я боюсь, что они очень были бы рассержены, узнав о нем, умоляю Вас, Ваше величество, не выдавать моей тайны».

      На следующее утро, когда я вышла в сопровождении моей камер-фрау, я отправила это письмо и ждала последствия моего поступка.

      Прошло два месяца, и я начинала думать, даже была исполнена уверенности, что письмо никогда не достигнет своего назначения. Я жила в постоянной лихорадке, давая волю голосу рассудка; я начинала понимать, как неуместен и дерзок был мой поступок. Наконец однажды нас посетил граф фон Гольц, прусский посланник в Париже, и передал моей матери конверт, полученный им для нее из Берлина. В конверте находились два письма: одно к моей матери, другое ко мне.

      Король писал мне следующее:

      «Милое дитя, Ваше письмо сердечно меня тронуло, я счастлив, что могу сказать Вам сегодня, что я нашел средство сделать Вас счастливой. Я не мог ранее отвечать, так как надо было много обдумать и переговорить с графом Бисмарком. Создался новый пост заведующего делами короля Максимилиана Мексиканского. Этот пост будет предложен графу Сольмсу. Будьте счастливы, мое дитя. Вильгельм Rex».

      Я всегда хранила это письмо старого короля и от времени до времени в умилении его перечитывала.

      Среди вещей, разграбленных у меня большевиками, находился и этот документ необычайной душевной теплоты и доброты сердечной, утрата которого для меня чрезвычайно чувствительна.

      Граф Сольмс, не находившийся тогда в Париже, был вызван в Берлин, где он получил свое назначение, с удовольствием им принятое. Но вскоре после того в Мексике вспыхнула революция, и Максимилиан был застрелен. Таким образом, очевидно, все кануло в воду. Я тяжело заболела. Моя мать очень сердилась на меня за эту историю, особенно же за мое недоверие к ней. Я откровенно написала обо всем моему отцу. Он приехал в Париж, был очень ласков ко мне и взял меня с собой в Петербург. Вскоре затем я получила назначение ко двору.

      Пятнадцать лет спустя, уже несколько лет овдовевшая, проводила я зиму в Риме, так как мою младшую сестру, перенесшую воспаление легких, послали на юг. Я была там принята очень сердечно тремя родственными мне семьями. Это были со стороны отца Хиги и Малатеста и со стороны матери герцог фон Ормонта и графиня Таида Ржевусская, которая занимала прелестную квартиру на Шаца ди Спанье и имела, как говорят, лучшего повара в Риме. В этих четырех салонах встречалась я часто с графом Эбергартом фон Сольмсом, бывшим немецким послом в Риме. Он был чрезвычайно приветлив со мной, часто меня посещал, приглашал меня к обеду и хотел во что бы то ни стало писать портреты моих детей. В один прекрасный день сделал он мне формальное предложение, но я уже не была шестнадцатилетней девочкой; я очень дорожила моим независимым положением, очень восхищалась Poccией, любила петербургскую жизнь и не хотела покидать мою родину. Таким образом, наш роман подошел к концу. Несмотря на это, мы остались лучшими друзьями, и я постоянно с ним встречалась проездом в Берлине, где он поселился вслед за потерей им места посла. Он жил в прекрасной квартире на Брюккеналлэ, и дом его был чрезвычайно гостеприимным. В последний раз видала я его в 1913 г. Он был при смерти, прикован к постели и очень обрадовался моему посещению. Два часа находилась я у него, согревала своими руками его холодные как лед руки и ушла от него лишь тогда, когда он уснул. Две недели спустя он умер.

      После моего бегства из Петербурга в 1919 г. встретила я у графини Коцебу-Пилар князя Л., любезного, корректного человека старой школы; он был женат на племяннице графа Эбергарта Сольмса. От него я узнала, что он много слышал обо мне от своего дяди. Несколько дней спустя почтальон вручил мне пакет, заключавший в себе портрет графа Сольмса, вид замка Зонневальде и пачку потемневших писем, обвязанную полинявшей ленточкой, бывшей лет 60 тому назад голубой. Прочитав с большим волнением эти письма ранней юности моей, я сожгла их одно за другим. Кончаю словами поэта:

      Мертвецы спят в глубинах земли, сложив крылья

      Также дремлет в нас чувств угасших закованный круг,

      Источник:

      litportal.ru

Отсутствует Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель в городе Владивосток

В представленном каталоге вы сможете найти Отсутствует Дворцовые интриги и политические авантюры. Записки Марии Клейнмихель по доступной цене, сравнить цены, а также найти другие предложения в группе товаров Прочее (Книги). Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка может производится в любой город РФ, например: Владивосток, Хабаровск, Новосибирск.