Каталог книг

Улыбка вечности

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

В эту книгу вошли классически произведения Лагерквиста, принадлежащие к раннему периоду его творчества. Проза 1920-х годов - экспериментальная, шальная, экспрессионистская, смело играющая с эмоциями читателя, К этому этапу литературного становления Лагерквиста относятся рассказы из сборника "Железо и люди". Рассказы из сборника "Злые сказки более традиционны по форме, но еще более авангардны по содержанию. Они являются своеобразной предтечей жестокого и откровенно ироничного европейского постмодернизма.

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Схимонах Иосиф Ватопедский Улыбка из вечности Схимонах Иосиф Ватопедский Улыбка из вечности 212 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Лагерквист Пер Улыбка вечности Лагерквист Пер Улыбка вечности 25 р. book24.ru В магазин >>
Пер Лагерквист Улыбка вечности Пер Лагерквист Улыбка вечности 25 р. ozon.ru В магазин >>
Чехол для iPhone 6 глянцевый Printio На пороге вечности Чехол для iPhone 6 глянцевый Printio На пороге вечности 980 р. printio.ru В магазин >>
Дерево Улыбка Декоративная полка для полки шеи Улыбка слово искусство Дерево Улыбка Декоративная полка для полки шеи Улыбка слово искусство 560.02 р. jd.ru В магазин >>
Дерево Улыбка Декоративная полка для полки шеи Улыбка слово искусство Дерево Улыбка Декоративная полка для полки шеи Улыбка слово искусство 560.02 р. jd.ru В магазин >>
Чехол для iPhone 7 глянцевый Printio На пороге вечности (винсент ван гог) Чехол для iPhone 7 глянцевый Printio На пороге вечности (винсент ван гог) 980 р. printio.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Улыбка вечности автора Лагерквист Пер - RuLit - Страница 13

Читать онлайн "Улыбка вечности" автора Лагерквист Пер - RuLit - Страница 13

И вдруг земля под нами закачалась. Горы разверзлись, оттуда вырвалась горящая земля, хлынула потоком вниз, на нас, на долину, пожирая все на своем пути, небо содрогнулось от грохота.

В страхе я еще крепче прижал ребенка к груди. Но я не двинулся с места. Просто стоял и ждал. И когда я взглянул вокруг, то увидел, что все тоже стоят неподвижно. Люди просто стояли и ждали. Будто понимали, что все равно придется умереть. И пели свою монотонную песнь счастья, это было единственное, что им оставалось Нас поглотила горящая земля.

Теперь там выжженная пустыня. Горы выветриваются, земля превращается в прах, песчаные вихри закрывают раскаленное солнце.

Он помолчал. Потом сказал тихо:

Я не верю, что жизни дороги деревья и люди, не верю, что жизни дороги цветы и колышащаяся трава - то или иное требуется ей лишь постольку, поскольку ей бывает нужно проявить себя самое. А так - хоть бы этого всего и не было. Выжженная пустыня. Песчаные вихри в пустом пространстве.

Все сидели, подавленные страшным концом его рассказа. Многим его заключение пришлось не по вкусу, и они не хотели его принимать. Но ни у кого не нашлось что сказать.

Тут подал голос человек, сидевший тоже среди них, но говорил он не с ними, он обращался куда-то в пространство. Он сидел на корточках, обхватив руками колени, недвижимо, а в руке у него был посох, с каким ходят странники. Он говорил:

Я хочу домой, в мой родной край. Я хочу домой, в великую пустыню, где я всегда был один. Я хочу домой, в мою страну, где не ступала ничья нога, где люди не протоптали свои дороги. Я хочу домой, в мой родной край без границ и пределов, к палящему солнцу без тени. К моему небу, пустому и голому, мертвому от раскаленного песка.

Я хочу домой, в мой родной край, где я изнемог и где мне пришлось умереть. Я хочу в великую пустыню, где я всегда был один.

Его слушали с удивлением. Спрашивали себя: да наш ли он - и не могли на это ответить. Они не знали, откуда он среди них взялся.

Но покуда они тщетно пытались как-то отделаться от всего услышанного, заговорил еще один, сидевший меж ними, голос его был медлителен, и ясен, и бесконечно мягок:

Я был спасителем людей, я жил, чтобы страдать и умереть. Я жил, чтобы возвестить людям страдание и смерть, освобождающие от радостей жизни.

Я был гостем на земле. Все земное было мне так удивительно чуждо, так далеко от меня. Деревья не приближались ко мне, горы оставались где-то там, вдали. Стоял ли я у моря, запах его был не сильнее запаха цветка, шел ли я по земле, земля не ощущала моих шагов. Ветер не касался меня, одежды мои были недвижимы.

Все есть лишь видимость, все есть лишь ожидание истинно сущего. Все есть лишь тоска по истинно сущему, непреходящая мука жизни.

Я звал бога своим отцом, я знал: он - отец мне и небо - мой дом, где он ждет меня. Я называл страдание своим братом, ибо оно избавляло меня от жизни, от видимости, от всего, что не истинно сущее. Смерть называл я своим лучшим другом, ибо она должна была воссоединить меня с тем, кто на несколько лет своей вечности послал меня жить среди людей. И я принял на себя скорбь всего живого.

И люди распяли меня на кресте, где я должен был принять мученическую смерть.

И тогда я воззвал к моему отцу. Я вознес к нему смиренную веру мою и любовь, я вопиял к нему о страданиях человеческих, о страхе всего живого перед жизнью, о вечной тоске всего живого по истинно сущему. И он укрыл меня во тьме, всю землю укрыл он во тьме, чтобы скрыть меня от людских глаз.

И люди преклонили потом колени у моего креста, все люди на всей земле преклонили колени, и они провозгласили меня своим спасителем, избавившим их от жизни и от всего, что не истинно сущее.

Он умолк. Они ждали, взволнованные его речью. Он тихо сказал:

Когда я пришел сюда, никакого отца здесь не было. Я был человеком, как и вы.

И скорбь жизни, оказывается, не похожа на мою скорбь. Скорбь жизни сладостная скорбь, совсем не та, что я принял на себя.

Но не успел он закончить, как раздался совсем иной голос:

Я был спасителем людей. Вся моя жизнь была одной сплошной радостью, я упивался землей и солнцем.

Я пришел не для того, чтобы спасти их, я спас их тем, что пришел. Я возвестил им всю прелесть жизни лишь через то, что жил.

Я рожден был царствовать на земле. Как-то в юности я скакал верхом по своей земле. Было лето, день был сияюще прозрачен. Все было мне так близко, все люди, все деревья и цветы, все на земле, все было со мной. И тогда я понял, что жизнь - это все, кроме нее ничего нет. Я взял себе женщину, она родила мне сына, он был похож на меня, он тоже рожден был жить. Я собрал свой народ, я повел его на битву против других, всех их учил я жить и умирать. Все мы сражались в сияющем свете солнца, те, что побеждали, и те, кого побеждали. Все мы ощущали сладость жизни, но все мы видели, что она имеет начало и конец. Герои истекали кровью, мертвых забывали ради живых.

И настало это утро, протрубила боевая труба. Я вскочил на своего коня и помчался вперед, намного опережая всех своих, я скакал без доспехов, но при оружии. Кто-то вонзил мне меч прямо в грудь, я выдернул меч и понял, что пришел мой смертный час. Истекая кровью, я продолжал сражаться, чтобы в эти последние, оставшиеся мне минуты успеть до конца насладиться жизнью. Я сражался отчаяннее, чем когда-либо, под сияющим этим солнцем. Прямо на меня скакал юноша, такой же отчаянный, я рубанул его мечом, и он вылетел из седла. Лежа на земле, уже умирая, как я, он повернул голову и поглядел мне вслед долгим, странным взглядом. Нет, не ненависть была в этом взгляде, а зависть, зависть к тому, кто скакал навстречу чудесной жизни, меж тем как ему суждено было оставить все это и умереть. Я обнажил грудь и показал ему свою огромную открытую рану. И он понял меня и умер с улыбкой на устах.

Но когда я почувствовал, что смерть моя близка, я ускакал подальше от поля боя. Обливаясь кровью, скакал я по чудесной земле. Я видел цветы и деревья, я видел горы, и дороги, и все эти светлые, солнечные селения в долинах, и птиц, что кружили над ними. Все было так близко мне, все было со мной. И тогда я понял, что жизнь - это все, что кроме нее ничего нет. Я умер, выпрямившись в седле, гладя на все вокруг.

Источник:

www.rulit.me

Улыбка из вечности

Улыбка из вечности

Рано утром 1 июля 2009 г. скончался отец Иосиф Ватопедский (или, как его называют на Афоне, Спилеот — «Пещерник»), один из известнейших афонских старцев нашего времени, автор множества духовных книг.

Отец Иосиф родился 1 июля 1921 года. Его наставником стал известный старец Иосиф Исихаст, с именем которого связывают возрождение духовной жизни на Афоне в ХХ веке.

Старец Иосиф Ватопедский

Успение и погребение старца сопровождало чудо. Он улыбнулся. Через полтора часа после кончины.

Можно встретить мертвых людей с сияющим лицом, мирным выражением, но никогда с улыбкой. С одной стороны, все духовные отцы говорят, что момент смерти является ужасающим для человека. С другой стороны, мы читаем в книгах пустынных отцов, что даже Святые отцы не ослабляли бдительности, до тех пор, пока не входили в вечную жизнь, где больше нет никакой опасности.

Кроме того, у старца Иосифа были проблемы с сердцем, и он был очень ослаблен этой болезнью. Так как же он тогда улыбается?

Ответ: Нет, он не улыбался во время успения, но он улыбнулся после кончины.

Два монаха, которые были с ним до самого последнего момента, побежали к настоятелю, старцу Ефрему, рассказать об упокоении старца Иосифа, и оба не обратили внимания на то, что у покойного рот остался приоткрыт.

Таким образом, когда они вернулись в келью через 45 минут, чтобы подготовить покойного в соответствии с монашеским обычаем, они так и не смогли закрыть рот, как ни старались. Отцы пытались, но так как прошло довольно много времени, рот остался открытым. Они даже подвязывали его, но после того как повязка была удалена рот открылся снова. Старец Ефрем благословил им оставить его лицо открытым.

Они зашили его в монашескую мантию согласно обычаю. Прошло еще 45 минут. Затем они обрезали ткань вокруг его лица в соответствии с благословением настоятеля и обнаружили, как мы видим сейчас, что старец улыбается.

Улыбка отца Иосифа стала первым чудом, явленным после его успения и большим утешением для всех нас.

Схииеродиакон Александр

Те, кто идут по пути Христа, вместе с ним побеждают смерть. Именно так, как лица победителей, выглядят лица умерших праведников. В них радость, в них свет Вечной Жизни.

Не обязательно быть старцем, чтобы сподобится этой радости. В 2009 году в республике Коми скончался молодой монах — схииеродиакон Александр. Его любовь к братии, его терпение скорбей, его радость… все это дело благодати, преобразившей сердце, возлюбившее Бога паче всех благ земных.

А глядя на сие лицо почившей в Бозе инокини, еще больше понимаешь, что смерти нет.

Монахиня Евпраксия

Монахиня Евпраксия умерла от рака в штате Аризона (США) в 2012 г. Усопшую принесли в храм. Сделали снимок на память. Над телом по традиции читали Псалтирь. Когда сфотографировали через 40 минут – поразились. На устах у нее появилась улыбка. Ее духовник старец Ефрем сказал: «У нее было много любви к людям. Тяжелая болезнь. Она очень высоко в раю».

Иеромонах Серафим Роуз

2 сентября 1982 г. отошёл ко Господу иеромонах Серафим (Роуз), американец, ставший одним из самых известных апологетов Православия в XX веке. Вот его лик, отразивший в себе радость Вечной Жизни.

Эта статья не о смерти! А о победе над ней!

Похожие статьи Навигация по записям Дорогой читатель!

Мы существуем исключительно на пожертвования, поэтому если Вам нравится наш проект - поддержите нас удобным для Вас способом!

(Вы можете самостоятельно указать сумму)

Сейчас читают Вопрос-ответ Благотворительность

Поддержите! Без Вас мы не справимся!

Нашли ошибку? Мы в Фейсбуке Мы ВКонтакте Дорогой читатель!

Мы существуем исключительно на пожертвования, поэтому если Вам нравится наш проект — поддержите нас удобным для Вас способом!

(Вы можете самостоятельно указать сумму)

Источник:

pravoslavie.fm

Улыбка вечности - Лагерквист Пер - читать бесплатно книгу онлайн или скачать бесплатно книгу

Улыбка вечности

Здесь выложена электронная книга Улыбка вечности автора, которого зовут Лагерквист Пер. В библиотеке net-lit.com вы можете скачать бесплатно или прочитать онлайн электронную книгу Лагерквист Пер - Улыбка вечности.

Размер файла с книгой Улыбка вечности = 38.54 KB

Однажды, где-то там, во тьме, где - они и сами не знали, сидели и разговаривали мертвые, коротая за разговором вечность.

Нет, сказал один из них, продолжая разговор, что тянулся с незапамятных времен, эти живые все же слишком самонадеянны. Воображают, что все только на них и держится. Развели там у себя внизу суету и думают, что живут. Выходя по утрам из дома, радуясь новому дню и утренней прохладе, они спешат по своим делам и таинственно переглядываются - мы-то с тобой живые, мы-то с тобой живем. И бегут по своим делам, добрым или дурным, громоздя их одно на другое, одно на другое, пока все это сооружение не рухнет, чтобы можно было начать громоздить заново. Самонадеянные, самодовольные ничтожества - иначе не назовешь.

Он сидел, озабоченно уставясь прямо перед собой. Он был костляв, желчен, истощен.

Жизнь к настоящему времени насчитывает несколько миллиардов мертвых, продолжал он. Мы-то как раз и есть живые. Мы живем в тех, кто там, внизу. Живем неслышно. Ступаем бесшумно, разувшись, никто нас не слышит. Уж мы-то не шумим, не галдим, мы скромны и молчаливы. Это не мы гудим в паровозные гудки, отправляем поезда, трезвоним по телефонам. Но мы-то как раз и живем. Это не мы строим и сносим, строим и сносим. Не мы ошущаем, что вот настало утро, а вот наступил вечер. Но живем-то именно мы.

Он тяжело перевел дух.

Именно нам дано обо всем на свете думать, все помнить, ничего не забывать. Именно нам дано терзаться духовной жаждой, день за днем, год за годом, тысячелетие за тысячелетием.

Мгновения тишины - они принадлежат нам. Когда кто-то плачет - эти слезы принадлежат нам. Когда кто-то счастлив - радость принадлежит нам. В общем, когда происходит что-либо существенное - все это принадлежит нам. Истинно живо лишь то, что мертво.

Он прервал свой монолог и, закашлявшись, сплюнул. Вытирая рот, он что-то там буркнул, но что - никто не расслышал.

Не знаю все же, так ли уж вы правы, кротко и задумчиво возразил ему один из собеседников. Бог его ведает, так ли уж мы значительны.

Я не уверен, что живые вовсе ничего не значат. Если взглянуть на дело поглубже, они, я думаю, тоже кое-что значат. Правда, они самым бессовестным образом спекулируют на нас, пользуются тем, что мы сделали, очень уж при этом восхваляя самих себя. Однако они ведь тоже вносят какой-то вклад, и это малое в каждый данный момент очень даже важно, хотя потом и утрачивает во многом свою цену. Нет, я не могу все же согласиться, что они ничего не значат. Более того, я осмелюсь даже утверждать, что они-то именно и живут в отличие от нас, умерших.

Они долго сидели молча, думая каждый о своем.

Наконец костлявый снова заговорил. Подперев голову иссохшей рукой, уставясь во тьму (мы бы назвали это тьмой), он говорил:

Это было очень давно, но я помню, что жил я у моря. Мне думается , там я и родился и прожил всю свою жизнь. Но, возможно, меня привел туда случай, и позже я снова уехал. Теперь я уже не помню, да это и не суть важно. Как бы там ни было, я помню, что жил я у моря.

Я помню шуршание гальки в прозрачном прибое. Но прежде всего шторм, все заглушавший, ревущий шторм, и громоздящиеся над водой тучи. И я помню тишину, застывшую тишину, абсолютное молчание вокруг меня.

Море - вот единственно великое там, внизу. Это их вечность. Я жил у моря. У меня был дом прямо на берегу, с видом на морские просторы. На одном из окон стоял маленький, полузасохший комнатный цветок, который я вечно забывал поливать. Не знаю, почему я его запомнил, он не играл в моей жизни никакой роли, ведь я жил у моря, И все же я помню его совершенно отчетливо. Мне запомнилось, что когда я уже должен был умереть, он по-прежнему стоял там, и я еще подумал: если б мне не предстояло сейчас умереть, мне следовало бы встать и полить его. Я помню также, что, когда я лежал и смотрел на него, я думал: как странно, что он переживет меня. Бедняга. Меж тем он не играл в моей жизни никакой роли, ведь я жил у моря.

Я был весьма значительной фигурой. Насколько мне известно, не было в мое время человека, которого можно было бы сравнитъ или поставить рядом со мной. Во всяком случае, мне ничего похожего не ветречалось. Да и не было мне, в общем-то, дела до людей. Я жил одиноко; наедине с самим собой. Я слушал шторм и тишину, еще при жизни я был истинно живой, мыслящей личностью. Все истинно сущее вмещал я в себе. И не было мне равных. Нет, в самом деле: насколько мне известно, не было тогда на свете человека подобного масштаба.

Я был словно создан для того, чтобы умереть. Про других ведь этого не скажешь. А вот я обладал истинной ценностью и истинным весом. Я был истинно живым. Поэтому я спокойно мог умереть. Просто умереть, и все.

Он умолк. Со свистом выдохнул вовдух.

И снова заговорил, все так же серьезно:

Мне думается, для того чтобы стать мертвым, то есть приобщиться к вечности, надо действительно что-то собой представлять. Надо стоять вне жизни и над жизнью в обычном смысле этого слова, а не быть у нее в подчинении. Я, например, как я уже упоминал, и представлял собой именно такое явление.

В разговор снова вступил второй собеседник. Он сказал:

Ни в коей мере не соглашаясь с тем, что тут было сказано, хочу заметить, что я в жизни тоже был личностью весьма замечательной. Хота мне совсем не по душе говорить так о самом себе. Я был, - если и не в своих собственных глазах, то в глазах других, - самым необыкновенным человеком из всех, когда-либо живших на земле. Мне выпала жизнь в богатстве и славе, я создавал одно великое творение за другим, совершал подвиг за подвигом, что навечно сохранятся в памяти людей. Сам я, однако, уже забыл, что именно я совершал. Оно и к лучшему: вспоминать здесь про все про это было бы слишком мучительно. Ведь сейчас я вовсе не ощущаю себя явлением из ряда вон выходящим. Я кажусь себе существом самым что ни на есть заурядным, на редкость незначительным.

Я-то был словно создан для того, чтобы жить. Сидеть вот так вот здесь мертвым - на это, по-моему, способен любой. А вот жить, жить в полном смысле этого слова и радоваться жизни - это под силу лишь незаурядной личности. Я и был такой личностью. И я сам, и многие другие считали просто нелепостью, что мне придется когда-нибудь умереть. Да я и умер как-то нелепо - несчастный случай.

И он тоже вздохнул и долго после того сидел молча, погруженный в свои мысли, после чего прибавил:

Как я уже сказал, я был весьма замечательной личностью. Теперь же я ничем не примечателен. Я считаю, что жизнь непостижимо огромна и богата. Я считаю, что смерть - ничто. Я люблю все живое и презираю свою нынешнюю никчемность. Но, как ни странно, немного, по-моему, найдется людей, которые бы действительно жили. Хоть мне и претит говорить о самом себе, думаю, что могу с полным правом утверждать, что в умении жить мне не было равных.

А вот теперь я мертв.

Он умолк. Казалось, разговор был окончен.

Но тут подал голос третий. То был приземистый толстяк с маленькими глазками и выпирающим брюшком, на котором покоились его пухлые ручки. Он походил на лавочника, внешность у него была добропорядочная, хотя и довольно бесцветная. Короткие его ножки болтались в том самом подобии тьмы. Ясно было, что, если бы он сидел на стуле, они у него не доставали бы до пола. Он сказал:

Хотя я ровно ничего не понял, про что вы тут, господа хорошие, толковали, но я всей душой с вами с обоими согласен, во всем согласен.

До чего же здорово было жить. До чего же сладка и обильна была жизнь. Когда я стоял у себя за прилавком, а вокруг были мои товары, и пахло кофе и сыром, мылом и маргарином, - до чего ж прекрасна была жизнь.

Лавка моя была самая большая в городке. Уж поверьте мне, другой такой не было. Стояла она на главной улице; все покупатели шли ко мне. И обхождение с клиентом было у меня самое тонкое. В общем, лучшей лавки в нашем городке не было, можете мне поверить.

Я говорю это не потому, что хочу похвастаться, я-то был человек самый обычный. Лавочник Петтерсон - только и всего. Но я благодарю Господа, что жил на свете.

Когда пришло время умирать - ох, как мне было тяжко. Я отвернулся лицом к стене и сказал себе: все, Петтерсон, это конец. Не верил я, что там есть что-то, считал, что это конец всему. За делом мне некогда было задумываться о каких-то высоких вещах, и без того забот хватало. Да и кто я был такой! Всего-навсего лавочник Петтерсон, человек, каких тысячи. И когда, умирая, я припомнил всю свою жизнь, припомнил, как год за годом я только и делал, что отвешивал крупу и заворачивал селедку, то решил, что было бы очень странно, если б за это мне было суждено бессмертие. Я сказал себе: черт его знает, есть ли какая жизнь после смерти, мне что-то не верится. Потом я умер.

А оказалось, что есть! И я вот сижу теперь здесь. Как ни в чем не бывало. Будто я по-прежнему стою за прилавком и вешаю крупу и заворачиваю селедку. Я по-прежнему лавочник Петтерсон.

Он замолк, растроганный. Потом сказал:

Хоть мне ничего не понятно, я очень за все благодарен. Я жил. Я умер. Я все-таки живу. Я очень за все это благодарен.

Больше он ничего не сказал и сидел теперь, глубоко задумавшись.

А разговор пошел странствовать во тьме, перекидываясь от одной группы мертвых к другой, все более и более отдаленной, поднимаясь все выше, и, описав петлю, вновь пошел вниз. Лет этак через сто, если исчислять в единицах земного времени, он вернулся к тем, с кого начался, но как бы с другой стороны. И на этот раз им уже нечего было особенно сказать.

Как я уже упоминал, я был весьма значительной личностью. Я полагаю также, что для того, чтобы стать мертвым, то есть приобщиться к вечности, надо действительно что-то собой представлять. Надо стоять вне жизни, над жизнью в обычном смысле этого слова, а не быть у нее в подчинении. Со мной так оно и было.

Второй собеседник сказал:

Я считаю, что жизнь - это все. Я считаю, что жизнь непостижимо огромна и богата, и понять величие жизни дано лишь тому, кто сам велик. Мне это было дано. Меж тем я мертв.

А сидевший несколько в стороне, как бы отдельно от них, лавочник лишь добавил:

Я по-прежнему лавочник Петтерсон.

Все трое сидели теперь молча, думая каждый о своем, а вокруг них велись меж тем другие разговоры, всякий говорил о своей жизни, ничто другое его не интересовало. Один говорил:

Я расскажу о себе и своей жизни.

Моя мастерская, где я работал с утра до вечера, расположена была на окраине большого города, я был слесарь по замкам, это был мое единственное занятие, об этом я и хочу рассказать. Маленькая кузница, где я всегда был один, потому что не терпел рядом людей, находилась в самой глубине старого сада, где росло много деревьев и много фруктов и цветов, посаженных когда-то давным-давно уж не знаю кем. Но сад совсем одичал, у меня ведь была моя кузница, до другого мне не было дела. С утра и до поздней ночи стоял я в своей полутемной кузнице, делая замки для всех домов, в которых жили мои сограждане. Я делал их не так, как их делают обычно, я делал их не похожими друг на друга, так, что каждый новый замок отличался от всех тех, что были сделаны до него, и открыть его мог только тот, у кого был к нему ключ и кто знал, как его надо повернуть, сначала, например, повернуть в одну сторону, потом сунуть поглубже и повернуть в другую; или же я придумывал какой-то другой секрет, который раскрывал только заказчику, людей я ненавидел, я запирал их друг от друга, каждого в его одиночке. Мои замки прославились, их продавали в особом магазине, в какой-то лавке, не знаю даже, где она находилась, я не знал города, я никогда не покидал своего дома, я был занят своим делом. Всем хотелось иметь мои замки для своих домов, чтоб никто к ним не влез, и я работал с утра до поздней ночи, я стоял склонившись над своей работой, год за годом, всегда один, я делал свое дело, делал замки, и деньги у меня все копились и копились, замки были дорогие, люди, однако, покупали их, я был богат, но я не знал своего богатства, и я был беден. Я состарился, поседел, пальцы у меня за работой стали дрожать; но я был один, никто этого не видел: я стал вдумываться над своей жизнью, вспоминая себя прежнего, но продолжал все-таки работать, делая дрожащими пальцами свое дело. Я рассказываю о своей жизни.

И вот однажды утром, когда я поднял голову от работы и взглянул в мутное от пыли окно моей мастерской, я увидел в просвете между деревьями сада идущую по дороге юную девушку. Ей могло быть лет семнадцать-восемнадцать, она шла с непокрытой головой, волосы у нее были светлые и сияли на солнце, она шла и со счастливой улыбкой поглядывала по сторонам. Она явилась передо мной лишь на мгновение, мелькнула и скрылась за деревьями.

Я стоял, охваченный каким-то непонятным чувством. Я забыл про работу, стоял и смотрел в окно, но ее там уже не было. Остался образ: светлые волосы, счастливое лицо, такое юное и гладкое. Она казалась мне такой родной. Я никогда ее прежде не ввдел, - я вообще не видел людей.

Было бы отлично, чтобы книга Улыбка вечности автора Лагерквист Пер дала бы вам то, что вы хотите!

Если все будет нормально, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Улыбка вечности своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Лагерквист Пер - Улыбка вечности.

Ключевые слова страницы: Улыбка вечности; Лагерквист Пер, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн

Источник:

www.net-lit.com

Краткое содержание произведения Улыбка вечности Лагерквист

«Улыбка вечности»

Где-то во тьме, за пределами жизни, сидели и разговаривали мёртвые. Каждый в основном говорил о себе, но все другие внимательно слушали. В конце концов, обсудив своё положение, мёртвые решились на действие.

Один из сидевших во тьме вознегодовал на живых, он считал их слишком самонадеянными. Живые воображают, что все сущее только на них и держится. Но жизнь насчитывает несколько миллиардов мёртвых людей! И именно мёртвые терзаются духовными борениями многие тысячелетия.

Другой из темноты ему возразил: живые тоже кое-что значат. Конечно, они бессовестно спекулируют на том, что создано мёртвыми, и слишком уж превозносят сами себя. Но нужно отдать должное и живым.

Первый из темноты продолжал: он был при жизни очень значителен. Настолько значителен, что был словно создан для того, чтобы умереть! Вообще значительно лишь, остающееся после смерти.

Нет, возразил ему уже высказывавшийся оппонент, вот он, напри мер, тоже был замечательной личностью, но создан как раз наоборот для того, чтобы жить. Немного найдётся людей, наделённых талантом жизни, — тех, о которых можно сказать, что они по-настоящему жили.

На этом, казалось, разговор мёртвых окончился. Но вмешался третий, приземистый толстяк с маленькими глазками и коротенькими ножками — такими обычно представляют себе торговцев. Это и был торговец, и звали его Петтерсон, и он очень любил в той, другой жизни свою лавку, товары, запахе кофе, сыра, мыла и маргарина. Умирал Петтерсон тяжело. Заворачивавшему всю свою жизнь селёдку рассчитывать на бессмертие трудно. К тому же Петгерсон и не верил в жизнь после смерти. Но вот он сидит здесь, в темноте. Он благодарен. Он жил. Он умер. И все-таки жив. Он очень за все это благодарен.

Потом заговорили другие. Те, чья жизнь и смерть были полны значения и даже философичны, и иные, с судьбами обыкновенными, простоватыми, иногда в своей наивности трогательными. Издавал звуки даже самый примитивный мёртвый, живший в незапамятные времена. Дикарь не знал, кто он такой, он даже не помнил, что он некогда жил. Он помнил только залах большого леса, смолы и влажного мха — и тосковал по ним.

И ещё сидели во тьме мёртвые, страдавшие при жизни от своей особости. У одного, например, на правой руке не хватало большого пальца. Он жил обычной жизнью, общался с другими людьми и все же ощущал себя одиноким. У другого была своя особенность: он страдал от наличия чёрного пятнышка на ногте среднего пальца левой ноги. С пятнышком он родился, с ним проходил весь свой век и с ним умер. Все думали, что этот человек — как все, и никто не понимал его одиночества, А он всю жизнь искал себе подобного и ушёл из неё так и не понятый.

Говорили во тьме мужчина и женщина, их и тут тянуло друг к другу. Женщина всегда была счастлива уже оттого, что была с любимым. Но она его не понимала, твердил он. Он всю жизнь боролся и страдал, и строил, и рушил, но она его не понимала. Да, но она в него верила, возражала ему женщина. Он боролся с жизнью, а она жила. Так они и препирались во. тьме, единые и непримиримые.

А один из сидящих во тьме не говорил ничего. Он не мог рассказать другим о своей судьбе. Им она могла бы показаться ничтожной или даже смешной. Сам он всю жизнь проработал служителем под земного общественного туалета: взимал плату с входящих и раздавал бумагу. В естественных человеческих потребностях он не видел ничего унизительного и считал свою работу нужной, хотя и не очень важной.

В стороне от других сидели двое — юноша и седой старик. Юноша разговаривал сам с собой: он обещал любимой приплыть к ней на берег, благоухающий цветками лотоса. Старик вразумлял юношу, он говорил ему: его любимая давно умерла, и это он, старик, держал ее за руку, когда она умирала, ведь он — ее сын, он знает: его мать прожила долгую и счастливую жизнь с его отцом, юношу он узнал только по выцветшей фотографии, мать никогда не вспоминала его: ведь любовь — это ещё не все, зато жизнь — это все… Но юноша продолжал шептать, обращаясь к возлюбленной, а старику он сказал, что вся жизнь его — это любовь, иной жизни он не знает.

В темноте звучали голоса и погорше. Один из мёртвых жил на острове, внутри которого был заключён огонь. Он любил девушку, которую звали Джудитта, и она тоже любила его. Однажды они подались в горы и встретили там одноглазую старуху — этим глазом старуха видела лишь истинное. Старуха предсказала Джудитте, что та умрёт родами. И хотя рассказчик решил не трогать любимую, чтобы та жила, она заставила его овладеть собой и вышла за него замуж, она была очень земная женщина. Когда же Джудитта родила ребёнка и умерла и рассказчик вышел из хижины с новорождённым на руках, он увидел своё племя исполняющим гимн в честь символа плодородия — фаллоса, и как раз в этот момент огонь вырвался из-под земли на горах, и все стояли и ждали его, не пытаясь спастись, потому что спастись было невозможно, и пели гимн в честь плодородия жизни. В этот момент рассказчик понял смысл бытия. Жизни важна лишь жизнь вообще. Ей, конечно, нужны и деревья, и люди, и цветы, но они ей не дороги по отдельности — проявив себя в них, жизнь легко их уничтожает.

Тут заговорил ещё один голос — медлительный, ясный и бесконечно мягкий. Говоривший утверждал: он — спаситель людей. Он возвестил им страдания и смерть, освобождающие от земной радости и земной муки. Он был на земле временным гостем и учил: всё есть лишь видимость, ожидание истинно сущного. Он называл Бога своим отцом, а смерть — своим лучшим другом, ибо она должна была соединить его с Богом, пославшим его жить среди людей и принять на себя скорбь всего живого. И вот люди распяли говорившего, а Отец укрыл его во мгле, чтобы скрыть от людских глаз. Теперь он здесь, в темноте, но он не нашёл тут Отца и понял: он — просто человек, а скорбь жизни — не горька, а сладостна, она — не то, что он хотел взять на себя своей смертью.

Не успел он закончить, как рядом иной голос заявил: а вот он, говорящий сейчас, был в земной жизни метрдотелем, он служил в самом большом и посещаемом ресторане. Метрдотель — самая трудная и уважаемая профессия, она требует тонкого умения угадывать человеческие желания. Что может быть выше! И теперь он боится, что они там, на земле, ещё не нашли ему достойной замены. Он тревожится по этому поводу. Он страдает.

Мёртвые зашевелились, никто уже ничего не понимал, каждый твердил своё, но тут поднялся ещё один — в жизни он был сапожник — и произнёс пламенную речь. Что есть истина? — вопрошал он. Земная жизнь — это сплошная путаница. Каждый знает только себя, хотя все ищут чего-то другого. Каждый одинок в бесконечном пространстве. Нужно найти что-то одно, единое для всех! Нужно отыскать Бога! Чтоб взыскать с него ответ за жизнь, которая сбивает всех с толку!

Чем-то говоривший глубоко уязвил мёртвых. И все осознали, какую страшную путаницу представляет собой жизнь, и согласились, что нет в ней ни покоя, ни почвы, ни твёрдой основы. Хотя некоторые подумали: а есть ли Бог? Но их убедили пойти искать его — ведь хотели найти Его очень многие.

И начался долгий путь. К мёртвым примыкали все новые и новые группы, и в конце концов они слились в громадное людское море, которое бурлило и клокотало, но постепенно, как это ни странно, упорядочивалось. В самом деле, объединённые общей идеей, мёртвые быстро отыскивали себе подобных: особо несчастные находили особо несчастных, в общем-то счастливые — в общем-то счастливых, бунтари — бунтарей, великодушные — великодушных, вязальщики веников — вязальщиков веников… И тут вдруг открылось: разнообразие жизни не так уж и велико! Одна группа мёртвых окликала другую. Вы кто? — спрашивали одни. Мы — лавочники Петтерсоны, — отвечали им. А вы кто? И им отвечали: мы — те, у кого на ногте левой ноги есть чёрное пятнышко.

Но когда все наконец разобрались и наступили мир и покой, люди почувствовали опустошённость. Путаницы не стало. Все было упорядочено. И исчезло чувство одиночества — одинокие соединились с миллионами одиноких. Все проблемы решились сами собой. И незачем стало искать Бога.

И тогда выступил вперёд некто неказистый и сказал: «Что это такое! Все так просто, что, выходит, и жить не стоит! Ничего таинственного в жизни нет. И все в ней — лишь простое повторение незамысловатых в сущности отправлений. Сражаться и бороться, получается, не за что? Единственное, что от человека остаётся, кем бы он ни был, это кучка навоза для травы будущего года. Нет! Нужно непременно отыскать Бога! Чтобы он ответил за никчёмность жизни, которую создал!»

И все двинулись дальше. Проходили тысячи лет, а они все бреди и брели и уже стали отчаиваться. Тогда, посоветовавшись, выбрали самых мудрых и благородных и поставили их впереди. И те, в самом деле, ещё через тысячу лет указали на мерцавшее впереди светлое пятнышко. Казалось, до него — сотни лет пути, но пятнышко света неожиданно оказалось рядом. Свет лился из железного фонаря с запылёнными стёклами, он падал на старичка, который пилил дрова. Мёртвые удивились. Ты бог? — спросили они. Старичок растерянно кивнул им в ответ. — А мы — жизнь, которую ты сотворил. Мы боролись, страдали, волновались и верили, мы гадали и надеялись… С какой целью ты создал нас? — Старичок смутился. Оробев, он взглянул на окружавшие его толпы, потупился и сказал: — Я — работник. — Это видно, — заметили выбранные старейшины, а позади послышались возгласы возмущения. — Когда я изготавливал жизнь, ничего такого я не хотел, — продолжал извиняться старик.

Но он швырнул их в бездну отчаяния, обрёк на муки, на страх и на беспокойство, он внушил им неоправданные надежды! Так кричали старейшины. — Я сделал как мог, — ответил старик.

И он же дал им солнце и радость, позволил наслаждаться прелестью жизни, утра и счастья! Так кричали старейшины. И старик ответил им тем же. Он сделал как мог. Он говорил им одно и то же. И его ответ сбивал с толку спрашивавших. Но страсти рвались наружу. Для чего он все это затеял? Ведь была какая-то цель? С какой целью запустил он дьявольскую машину жизни? Люди жаждут гармонии и полны отрицания, они хотят разнообразия и единства, сложности и простоты — всего сразу! Зачем он сотворил их такими?

Старик слушал спокойно, С виду он все ещё смущался, но смирения в нем убавилось. Он ответил им. Он — просто работник. И он трудился не покладая рук. И ни к чему слишком сложному не стремился. Ни к радости, ни к скорби, ни к вере, ни к сомнению. Он просто хотел, чтобы у людей что-то было и чтобы им не пришлось довольствоваться пустотой.

Старейшины чувствовали, как укололо их что-то в сердце. Старик вырастал у них на глазах. И сердца их наполнились теплом. Но люди сзади не видели, что впереди происходит. И, чтобы воспрепятствовать всякой попытке обмана, вперёд выставили тысячи детей, которые следовали со всеми. Зачем Бог сотворил этих невинных малюток? Они — мертвы! О чем он тогда думал?

Дети не знали, чего от них хотят, им понравился старый дед, они потянулись к нему, а он присел среди них и обнял. Ничего он тогда не думал, — сказал Бог, лаская детей.

Толпы мёртвых стояли, глядя на Бога с детьми, и в груди у каждого что-то таяло. Все вдруг ощутили таинственную связь с Ним и поняли, что Он — такой же, как они, только глубже и больше их.

Им трудно было покидать Бога, и труднее всего расставались с ним дети. Но старик сказал им, что надо слушаться взрослых. И дети послушались!

Толпы мёртвых снова двинулись в путь. Люди спокойно и умиротворённо, как братья, беседовали друг с другом. И смысл всех их очень разных слов сводился к тому, что сказал один пожилой мужчина. А сказал он простую вещь — он принимает жизнь, какова она есть. Ведь никакой другой жизни представить себе все равно невозможно!

Дойдя до области тьмы, откуда они все вышли, и сказав все, что они хотели сказать, мёртвые разошлись. Каждый направился к месту, которое уготовано ему в будущем.

Мертвые сидели во тьме, где уже не было жизни, и вели разговор. Каждый говорил о себе. Их беспокоило такое положение, поэтому они хотели действий. Сначала обсуждался вопрос значимости живых и мертвых. Одни утверждали, что значение живых огромно, другие доказывали, что как бы там ни было, а умирают все. Пришли к выводу, что значимо лишь то, что остается жить после смерти. Торговец Петтерсон, при жизни любивший свою лавку и все, что в ней было, даже не рассчитывал на жизнь после смерти. Говорили также и другие: те, чьи жизни и смерти были очень значимы и люди обыкновенные, ничем не приметные. Даже дикарь пытался издавать звуки. Он не знал, кто он и что жил, но помнил, как пах лес, смола и влажный мох. Взяли слово мертвые, которые при жизни страдали от своей особенности – не хватало, например, пальца на руке. Хотя жизнь и была обычной, но они страдали от одиночества. Они искали себе подобных в жизни и не находили, поэтому ушли не понятыми.

Молчал лишь работник общественного туалета, считавший свою жизнь не очень -то приметной, но работу свою считал нужной, хотя и не важной.

Один мужчина рассказал, что с племенем жил на острове, в центре которого был огонь. Одноглазая старуха предсказала, что его любимая умрет в родах, и он не трогал любимую, но женщина уговорила его овладеть собой, родила и умерла, потому как была земной. Племя и он, вместе с новорожденным, умер от извержения вулкана. Пели гимн плодородия и жизни, умирая, ведь спастись было нельзя. Вот он смысл жизни – просто жить, что бы ни произошло. Были и такие, для которых вся жизнь заключалась в одном едином чувстве – любви.

Говорил и спаситель людей, сын Бога. Для него смерть – это друг, поскольку она соединила его с отцом. Скорбь жизни не горькая, а сладкая. Метрдотель, умерев, переживал относительно того, нашли ли ему достойную замену.

Сапожник предложил найти Бога, чтобы тот объяснил, что такое истина? Пошли искать. По дороге присоединялось много желающих. И вот это море людей, объединенное общей идеей, начало упорядочиваться, поскольку мертвые отыскивали таких, как и они. Несчастные несчастных, счастливые объединялись со счастливыми, лавочники находили лавочников, обделенные таких же – с дефектами. Оказалось, что не такое уж и большое разнообразие. Одиночество исчезло. Бог уже был не нужен. Никчемность жизни тоже не устраивала, поэтому искать Бога продолжили. Выбрали самых мудрых и те через тысячу лет увидели Бога – старичка, пилящего дрова. Он объяснил, что всего-навсего работник и когда делал жизнь, никаких высоких целей не ставил.

Просто делал, как мог, к сложному не стремился, просто хотел, чтобы у людей было что-то, а не пустота. Дети потянулись к старичку и он с ними игрался. Постепенно люди поняли, что Бог такой же, как они, только глубже и больше. С трудом (особенно это тяжело далось детям) они покинули Бога, ведь поняли, что жизнь нужно принимать такой, какая она есть, ведь другой не будет.

Когда люди дошли до тьмы, откуда и вышли, разошлись. Пошли все к тому месту, которое им приготовлено в будущем.

Источник:

www.allsoch.ru

Улыбка вечности в городе Пермь

В представленном интернет каталоге вы имеете возможность найти Улыбка вечности по доступной стоимости, сравнить цены, а также изучить другие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка товара производится в любой населённый пункт РФ, например: Пермь, Пенза, Улан-Удэ.